и рук не соединяли на клинке: он подает за лезвие, она берет за рукоять. Не было соединения рук, и тут не хватал тоже, но легчайше касался кончиков пальцев, проводя ее в поворот вокруг себя. И это всё. Хоть дюйм пустоты — но было меж них весь танец, но большего ощущения жара от мужского тела, такого близкого и далекого одновременно, Кэт не испытывала ни разу. И было в этом, на ее взгляд, непристойности больше, чем если бы грубо обжимал на глазах у всех. И сразу вспомнила, как ритмично, сильно, жестко, ошеломительно красиво двигался в иной паре, входя в женщину, и поневоле ощутила себя ею… Потому к последней ноте волынки и фиддла лицо залила кровь, разгоряченная его неприкрытым желанием, соблазном и явным — для нее явным — приглашением продолжить, соприкоснувшись, воплотить всё то, на что намекал. Ай, молодца… Танец ему был нужен только за тем, чтобы ничего не говорить — и никак не обнаружить себя на глазах у всех.

Отговорилась усталостью, жарой, заболевшей головой, под понимающим взглядом Арчи поскорей увела Джен укладывать спать, а после и сама удалилась в спальню. Сорча прибежала раздевать и мыть, но Кэт допустила только в сорочку переодеть себя — так неистово тело желало иных прикосновений — а потом велела ей уходить. Раздражало сейчас своим присутствием всякое женское существо, и жестоко жалела она, что не нашлась, как отказать Арчи, не оскорбляя. Легла и дверь заперла самолично — гостей ждать не приходится, Рой еще не вернулся.

Глава 40

Ночь Лугнасада полнилась парочками, искавшими укромный уголок, и далеко после полуночи смешки и бормотания все еще доносились со двора. Кэт не спалось. Смотрела на образ в углу, думала, скоро ли Рой вернется, загадывала, когда же, когда… И так почти задремала…

Щелчок в замке. Медленно и тихо приотворилась дверь в спальню.

На пороге стоял он самый, капитан ее охраны.

— Какая ночь сегодня… — сказал, как пьяный. — Поговорим?

Даже и манера на слова чисто отцова.

И Кэт по-настоящему стало страшно — одна, в одной сорочке и на постели. И спросила, как есть:

— Ты, Арчи, пьян?

— Тобою, голубка, пьян… не гони, выслушай хотя бы. Слово даю, не возьму силком…

Повернулся и запер дверь. Ключ! У него был ключ! Откуда и от кого⁈ Вот тут уже Кэт охватила настоящая паника. Ни кочерги, ни ножа под рукой, да и что, она резать его станет, его, который на голову выше, раза в два тяжелей и с тем ножом управляется, как Господь Бог с грешниками?

Подскочила с постели: за шпалерой-то еще один выход, если он о нем не подумал, так, может, получится сбежать… Не тут-то было. Одним прыжком кинулся — в ноги, и сам на колени встал, лицом зарывшись в сорочку, обняв колени мачехи. Кэт едва не повело в обморок, когда поняла она, к чему он припал губами, какой аромат от нее ловит, что сейчас будет, промедли она хоть минуту…

И от страха пришла в себя, голова прояснилась. Ни о ресницах, ни об улыбке, ни о капельках пота на верхней губе мастера Аргайла речи больше не было — недосуг. Как будто протрезвела от долгого морока, страшно и внезапно.

А вот пасынок — отнюдь нет.

— Как ты пахнешь, Кэт, с ума сойти…

Угадала. Чертово волчье отродье, всё в порядке у него с чутьем. Щеки Кэт залила кровь, но на сей раз от злости. Взяла его голову за уши, оторвала от себя, оттолкнула от низа живота, сказала медленно и раздельно:

— Немедленно. Отпустил. Меня. Открыл дверь.

И руки Арчи послушно разжались, а она без сил тут же плюхнулась на кровать обратно. Но мастер Аргайл снова по-звериному приник к ее ногам, ухватил обе руки отчаянно, как падающий в пропасть. Лицо было подернуто туманом страсти, а глаза — мертвые почти, безнадежные.

— Ты пьян?

— Говорю же — нет… Кэт, выслушай меня. Не могу без тебя, Кэт. Места не нахожу, белый свет не мил. Никогда еще со мной не случалось такой лютой хвори по бабе. С другими пробовал — не забыть! Девок заваливал, правда, и многих, и сладко было, но такой, как ты, не нашел. И свет мой, сердце мое — и мачеха, да что ж такое! — он не то вздохнул, не то всхлипнул. — Посмотри на меня, Кэт… просто посмотри! Что тебе будет от взгляда! Неужели не нравлюсь?

— Ты хочешь меня просто потому, что это чужое, мастер Аргайл, — сказала, удивляясь сама себе, удивляясь ровности и ясности своего духа. — Просто потому что алчешь взять вещь своего отца… Ты так плащ его примерял, наверное, или сапоги, пока мать была жива, верно? Маленьким совсем? А теперь хочешь примерить его женщину… одну вон примерял уже, видела.

Щеки так и вспыхнули у него, но возразить не дала, продолжила:

— Арчибальд Кемпбелл, ты вырос, тебе нет нужды соперничать с отцом, доказывать, что ты — взрослый, что ты — мужчина…

Так и вскинулся:

— Почему думаешь, что соперничаю⁈

— А что мне иное думать? Ты, Арчи, мне самого верного не сказал ни сейчас, ни раньше…

— Чего верного, Кэт?

— Ты говорил, как ты хорош с девицами, как они тебя любят, говорил, как я красива, и как хочешь меня — много раз говорил тоже.

— Чего же тебе еще?

— Ты не сказал, что любишь меня.

— Я не знаю, что такое любить, леди Кэт, — молвил почти совсем без голоса, — у меня не было… любить. Это священники знают про любовь да менестрели. А я — воин. Да и нужны ли тебе слова?

— Слова не нужны, мастер Аргайл. Но ты только хочешь меня, ты не любишь меня. Ты, и правда, не знаешь, что это. А я жена твоего отца, и слово ему давала перед Богом и перед людьми. И того слова держусь.

— Дура ты, Кэт! Или ты думаешь, пока из себя честную строишь — он блюдет себя в столице? Они их на попойках по кругу пускают, придворных-то шлюх, пока ты тут нос дерешь передо мной! Да им бабы — мусор…

— А тебе, значит, нет? Тебе имя твоего отца, честь его — не мусор, Арчибальд Кемпбелл⁈

Это был сильный вопрос, она знала — честь отца или его, Арчи, любовь. Знала,