не нарочно, – уверяла я себя. – Просто нелепая ошибка. Повернулась не туда – подумаешь, бывает».

– Я не… Прости, я не думала, что это приведёт к травме. Злата, это на каком-то автомате произошло, честное слово. Я так злилась на тебя, на Степаниду… Она же сама признала, что это моё танго, что я лучше! Ты просто не представляешь, сколько раз, пока тебя не было, она говорила: «А Злата бы уже сделала!» – и заставляла меня повторять снова и снова. И мне вдруг захотелось показать, что ты не безупречна.

От услышанного больно. За неё и за себя. Я знаю, какими колкими бывают слова Степаниды, но волнует меня сейчас совсем другое.

– Сенсей подарил мне альбом с фотографиями. Часть ему подкинула Макака, а некоторые явно кто-то другой. Ты?

Юля вздрагивает. Мне вдруг очень хочется, чтобы прямо сейчас пришла мама и я не слышала ответа. Потому что, как я и думала, Юля говорит: «Да», а потом добавляет:

– Ему… И тебе.

В палате открыто окно, но, несмотря на это, я ощущаю себя рыбой, выброшенной на берег, – в мои лёгкие перестаёт поступать кислород. Сенсей рассказывал, что мировой рекорд по задержке дыхания – двадцать четыре минуты, но в среднем уже через три-четыре минуты человек теряет сознание. Интересно, сколько выдержу я.

Намного меньше.

Шумно выдыхаю.

И впервые за всё время нашей… дружбы… вижу, как Юля плачет.

Мне больше не надо задавать вопросы, потому что она всё рассказывает сама, захлёбываясь слезами, теряя окончания слов, шепча что-то так, что разобрать получается с трудом. Хочется накричать на неё, чтобы говорила чётче: она себе выговаривается или всё-таки мне? Но я слушаю молча, покусывая губу.

– Сначала я просто хотела пошутить, а потом ты, такая невозмутимая и вечно уверенная в себе, начала пугаться и… Я не знаю, что на меня нашло. Просто мне очень хотелось оказаться на твоём месте. Танцевать как ты, чтобы быть в призах, чтобы мой партнёр меня поддерживал, а не пытался сбежать, как только появляется возможность. Чтобы родители были за меня, а не спрашивали после каждого провала, за что они платят деньги; что лучше бы я пошла в экономический колледж, а не тратила время на танцульки, раз я бездарность. И мне показалось, что это мой шанс. Что с Демьяном я смогу проявить себя, ну и что мы не только на паркете станем парой.

– Степанида запрещает отношения в парах, – зачем-то напоминаю я.

Юля на миг замирает, потом кивает.

– Да. Я это знала, но… Так ревновала его к тебе. Глупо, он всё равно меня отшил, а у тебя как раз Сенсей появился, – она сделала паузу. – Я ему написала тогда. Ну, когда ты мне профиль скинула. Мол, если он тебя обидит…

Удивительная забота. Правильно, обижать меня – это же её «зона ответственности».

– И что он тебе ответил? – зачем-то спрашиваю. – Прислал смеющийся смайл?

– Заверил, что ни за что и никогда, – Юля противно шмыгает носом. – Может, если бы не это, я и не отправила бы те фото. Когда он попросил помочь с сюрпризом, я несколько дней искала подходящие. Все папки на ноуте и на телефоне перерыла. И в последний момент прикрепила ещё несколько, ну из тех. Типа случайно. Даже не верила, что он их вставит. Просто… У вас всё было так идеально, что…

– Тебе стало завидно, – договариваю за неё.

Юля закрывает лицо рукой – пытается то ли остановить слёзы, то ли выдавить глаза.

Потом мотает головой из стороны в сторону.

– Нет, ну капельку – да… Просто. Он так тебя поддерживал, так восхищался тобой. Ты с ним такая уверенная стала. Начала снова про танцы говорить. А ещё всё больше отдалялась от меня.

– То есть если бы я… – Не была такой дурой. – Если бы я увидела и спросила, откуда у него фотографии, это бы снова сблизило нас? Ты серьёзно?

Юля наконец отнимает руку от лица и смотрит на меня опухшими глазами:

– Думаешь, мне нравилось тебе врать? Ты же… моя лучшая подруга.

И это так смешно звучит после всего сказанного раньше, что я истерично хохочу, сгибаясь пополам. Смех мешается со слезами, а в груди как будто сидят и квакают лягушки – иначе почему она так сильно дёргается и боль отдаёт куда-то под рёбра.

Мне требуется пять минут, а может, полчаса или вечность, чтобы успокоиться, выпрямиться и произнести:

– Ты сейчас серьёзно? После всего… Ты даже наняла кого-то, чтобы меня облили газировкой! Хотела, чтобы у меня сердце остановилось или волосы пришлось сбривать?

– С газировкой – это не я! Просто совпадение, пранк какой-то. Ну правда, я сама тогда за тебя испугалась.

Я хмыкаю, больше не веря ей. Юля снова начинает плакать. И я ещё сильнее ненавижу эту палату, её облезло-жёлтые стены, на которые наносят и наносят краску. Так много, что в итоге она просто отваливается, оставляя дыру.

Наша многолетняя дружба с Юлей сейчас как эта стена – слои лжи отваливаются, являя на свет всю неприглядную сущность.

Именно в этот момент в палату заходит мама. Смотрит на меня, потом на Юлю и – кто бы сомневался – бросается её утешать:

– Юлечка, милая, ты чего? Не переживай, я говорила с врачом – всё заживёт. Ты ни в чём не виновата!

Я смотрю на маму, успокаивающую Юлю, и не чувствую ничего, кроме солёной крови из прокушенной губы.

* * *

На часах почти два часа ночи, а я всё ещё не сплю. Уснёшь тут…

Днём, после признания Юли, у меня даже не было времени обдумать всё как следует: сначала пришла мама, потом начался обход врачей, процедуры… В девять вечера – детское же время – медсёстры заставили погасить свет. Потом пару раз приходили и ругались из-за включённых телефонов и в итоге оставили дверь в палату приоткрытой.

Смотрю на полоску света. Она проходит тонкой линией через всю палату, почти до окна, замирая у стола, который к тому же освещает уличный фонарь. Эх, добраться бы туда – можно было бы спокойно рассмотреть фотоальбом от Сенсея, но костыли мама обещала привезти только завтра. Можно попробовать дошагать и без них, но – страшно. И шумно, особенно если свалюсь на пол.

Приходится вооружаться телефонным фонариком и изображать из себя снежный сугроб, где вместо снега – больничное одеяло.

Держать фонарик, одеяло и фотоальбом – почти «миссия невыполнима», но я кое-как справляюсь.

Первые страницы пролистываю быстро – я их уже видела. «Послание от Юли» тоже. Замираю на