стараясь говорить как можно увереннее, хотя внутри все дрожало от ужаса, словно осенний лист на ветру. — У Светы нет таких денег. Армен — обычный работяга. Они живут скромно, еле сводя концы с концами. Вы ничего не получите, только разозлите их.

«Просто молчи…» — молил внутренний голос.

Похититель усмехнулся, словно услышал глупую, наивную шутку. — Не мне тебя учить, девочка. Люди способны на многое, когда речь идет о спасении близких. Особенно когда у них отбирают самое дорогое — детей. Деньги у них есть, так что твое сотрясание воздуха напрасно.

Я замолчала, понимая, что мои слова — лишь капля в море отчаяния. Оставалось только ждать и надеяться на чудо, на нереальное, почти невозможное спасение. На чудо, которое должно прийти и вырвать нас из этой ледяной пропасти, из этой бездны страха. Но в глубине души поселился ледяной червь страха, шепчущий о неизбежности, о мрачной предопределенности.

Тишина в комнате сгустилась, давящая и липкая, как болотная трясина, готовая засосать в свою утробу. Слышно было лишь прерывистое дыхание детей, их всхлипы, словно тихий плач раненых птиц. Я чувствовала их страх, как свой собственный, как ледяные осколки, пронзающие сердце. Нужно было что-то делать, хоть что-то, чтобы хоть немного облегчить их участь, чтобы подарить им крошечную искорку надежды в этом царстве отчаяния.

— Что вы собираетесь делать с нами? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, несмотря на бушующую внутри бурю. — Если Света и Армен не смогут заплатить?

Похититель пожал плечами, словно речь шла о пустяке, словно о выброшенной бумажке. — Это уже не твоя забота, девочка. У меня свои методы. Они будут сожалеть о том дне, когда связались с этим должником.

Его слова прозвучали как приговор, высеченный на камне. В голове промелькнула мысль о побеге, о сопротивлении, но я понимала, что это бессмысленно, самоубийственно. Я связана, беспомощна, и любой мой шаг может лишь ухудшить положение детей, подтолкнуть их к краю пропасти. Оставалось лишь одно — ждать и надеяться на чудо, на то, что Света и Армен не оставят нас в беде, что они найдут способ вырвать нас из этой западни, из этой паутины отчаяния.

Внезапно дверь снова распахнулась, и в комнату вошел еще один человек. Высокий, широкоплечий, с холодным, пронзительным взглядом хищника. От него исходила аура опасности, словно от гремучей змеи, готовой к смертельному броску. Он окинул меня ленивым, презрительным взглядом, словно оценивая товар на рынке, а затем обратился к похитителю: — Ну что, нашлась сумма?

Похититель отрицательно покачал головой. — Пока нет. Но я думаю, они поторопятся, когда поймут, что у них на кону, что поставлено на кон.

В глазах незнакомца вспыхнул гнев, словно искра в пороховом погребе. — Время — деньги. Не тяни резину. Решай проблему.

Глава 35

Новый человек приближался медленно, его шаги были тяжёлыми и мерными, будто он нёс на своих плечах всю давящую тяжесть этого места. Он остановился вплотную, и я почувствовала въедливый запах табака и холодного металла. — Вот что, куколка, — произнёс он голосом, лишённым капли человечности, лишь механической, ледяной расчётливостью. — Даём им ещё сутки. Если деньги не появятся, начнём отправлять по кусочку. Начнём с самых маленьких. Подумай, как ты им это объяснишь.

«Бляяяяять, нам крышка. Крышка гробооооваяяя, если нас не спасут. Боже, я ругаюсь матом», — вопил внутренний голос так, будто мои извилины вот-вот начали выпрямляться.

Мир вокруг рухнул, превратившись в абсолютный, немой ужас. В глазах потемнело, сердце замерло, будто раздавленное гигантским камнем. Я не могла вымолвить ни звука, только слышала, как внутри что-то рвётся и крошится на тысячи острых осколков.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя ещё более густую, ядовитую тишину. Гарик лишь усмехнулся, поглаживая лезвие ножа, внезапно появившегося у него в руках. — Теперь ты понимаешь серьёзность нашей игры, — сказал он. — Никаких чувств. Только бизнес.

Я опустила голову, пытаясь скрыть поток горячих, бессильных слёз. Мысли путались, сплетаясь в хаотичный вихрь боли и отчаяния. Как передать эту угрозу Свете? Как просить о помощи, когда каждое слово может стать последним для этих маленьких, беззащитных существ?

Вдруг из дальнего угла, где сидели дети, донёсся слабый, но отчётливый звук. Тихий стук. Один, два, три. Затем пауза. И снова три. Это был ритм — простой и настойчивый, словно сигнал. Мальчики Лёва и Тёма, смотрели на меня широкими глазами, полными мутного страха, но маленькая рука Лёвушки методично выстукивала по деревянной стене наш старый код, который мы с подругой использовали еще в детстве, а подруга потом показала этот код своим детям, на всякий пожарный случай: три коротких, три длинных. Это означало: «Я здесь. Я боюсь, но я здесь».

Этот простой, детский стук стал первым лучом в кромешной тьме. Он был тонким, как паутинка, но в нём жила сила — упрямая, непокорённая. Я не могла ответить, но сердце вдруг забилось с новой, отчаянной решимостью. Нельзя позволить этому свету погаснуть. Нельзя.

Гарик, заметив внезапную перемену в моём взгляде, нахмурился.

— Что ты там устроила? — бросил он, но не подошёл. Его внимание было приковано к телефону, который он сжимал в руке в ожидании звонка, решающего всё.

Я закрыла глаза, отсекая внешний мир. Внутри, в глубине сознания, где ещё теплилась искра, я начала строить план. Безумный, почти невозможный, основанный лишь на интуиции и памяти. Я вспомнила каждую деталь этого помещения: скрипящую дверь, расшатанную планку на стене рядом, тусклый свет единственной лампы, которую можно погасить, ударив чем-то тяжёлым. Я стала собирать эти осколки в единую картину, в единственный шанс, который должен был представиться в миг, когда они ослабят хватку.

План был простым и опасным, как голый нерв. Всё зависело от звонка, которого ждал Гарик. Когда телефон зазвонит, его внимание будет полностью поглощено разговором. Это даст мне несколько секунд. Мне нужно было использовать их все.

«Зоя, мать твою Анатольевна, давай дождёмся помощи извне. Ты забыла, возможно, но смею напомнить: — Зоя, ты беременна», — скулил внутренний голос.

Я медленно, почти незаметно, повернула голову к Лёве. Он уловил мой взгляд. Его стук прекратился, и он прижался к стене, готовый. Тёма сидел рядом, зарывшись лицом в его плечо. Я молилась, чтобы они не издали ни звука.

Телефон в руке Гарика вздрогнул. Он резко поднёс его к уху, и его лицо стало маской напряжённого внимания.

— Говори, — выдохнул он, отворачиваясь. Это был миг.

Я рванулась не к двери, а к той самой расшатанной планке на стене.