по щекам, щекоча кожу… Я резко вытерла их рукавом блузки и отвернулась: мне не хотелось, чтобы он видел моё отчаяние…

– Ярис… – он позвал меня как-то так осторожно и странно, что я ещё раз провела рукавом по лицу и повернулась к нему, с некоторым раздражением спросив:

– Что ты хотел, Риан?

– Я думаю, что причина ненависти императрицы лежит в конфликте с её дочерью – твоей матерью. Если ты мне доверишься…

Это был какой-то странный момент осознания: я поняла, что рядом больше никого нет. Совсем никого... Фактически, я знала это и раньше, просто не задумывалась о том одиночестве, в котором оказалась. А сейчас его слова о доверии что-то стронули, и я ответила:

– Мне больше некому доверять, Риан… Больше некому…

С минуту царило молчание, а потом он глубоко вздохнул, придвинул стул и сел рядом так, чтобы мы могли смотреть друг другу в лицо. Затем заговорил:

– Тебе не нужно забивать себе мозги этими чёртовыми законами. Ты совершенно не отдыхаешь, и надолго тебя так не хватит. А у нас впереди ещё длинный путь, Ярис. Если ты мне поверишь и позволишь пользоваться твоим коммом, я постараюсь найти всю возможную информацию о твоей семье и о конфликте между императрицей и её дочерью – твоей матерью. Не могу дать гарантии, что получится, но очень постараюсь… Мой комм всё же несколько ограничен по функционалу, – почти виновато добавил Риан.

Он помолчал, давая мне время принять решение, и, когда я вяло кивнула и попыталась снять комм с руки, он отрицательно мотнул головой:

– Нет, не сейчас. Вечером, когда мы будем дома. И мне понадобится не один день, скорее всего…

– Если мне не надо будет учить «Золотую книгу», то чем я буду заниматься? – вопрос был дурацким, но я действительно чувствовала себя очень растерянно и не ждала ответа. Скорее, это был этакий риторический вопрос, заданный в никуда. Как ни странно, я получила на него ответ:

– Ты будешь рисовать. Рисовать то, что захочешь. Ты очень талантлива, Ярис, и мне жаль, что этот свой талант ты не принимаешь всерьёз.

Пожалуй, Риан был первым, кто назвал меня талантливой, и у меня в душе что-то стронулось: то ли появился крошечный огонёк надежды, то ли я, наконец, поверила, что я не одна в этом мире…

* * *

С этого дня, а точнее – с этого самого момента, моя жизнь начла медленно и неторопливо меняться. Как мне казалось – в лучшую сторону.

Я больше никогда не ходила по коридорам управления одна. Чаще пользовалась устройством внутренней связи с сотрудниками, а если приходилось идти к начальству – за моей спиной всегда стоял Риан. Несколько раз в разговорах с сотрудниками он как бы невзначай напоминал, что он не просто мой телохранитель, а еще и личный подарок императрицы. И очень скоро почти все конфликтные ситуации или споры стали решаться именно так, как я хотела.

Похоже, раньше я действительно неправильно оценивала, какое преимущество перед остальными даёт пусть даже мнимая близость к императорской семье. Отработав положенные по договору семь часов, мы возвращались домой и занимались своими делами.

Иногда вместе ходили в магазин, хотя чаще это делал он, готовили ужин, изредка гуляли в красивом парке по вечерам, но там слишком часто встречались аристократы в сопровождении гаремных рабов. Эта выставка полуобнаженных мужских и женских тел портила удовольствие от прогулки. Мы ели, болтали, убирали квартиру, а в свободное время он забирал мой комм и уходил в свою комнату. Я же доставала чистый лист бумаги и садилась рисовать.

Это медитативное занятие позволяло мне восстанавливать душевное равновесие после работы в не слишком приятном коллективе. После вида полураздетых рабов на улице, сопровождающих кого-либо, после дурацкого, неприятного, скучного дня, я имела возможность создать тот мир, который просила моя душа.

Я рисовала цветы и натюрморты из купленных нами овощей, какие-то странные футуристические пейзажи и портреты сотрудников по памяти. Я рисовала так, как будто это было главным делом моей жизни, и когда, закончив очередную работу, укладывалась спать – засыпала почти счастливой.

Такие вечера бывали часто, но всё же не каждый день. Иногда весь вечер мы тратили с Рианом на разговоры. И эти разговоры не касались тайны моего рождения, проблем на работе и прочей бытовухи. Мы разговаривали о книгах и моём студенчестве, я рассказывала о дружбе с Эфи и о своих коротких романах. Он всегда слушал внимательно и понимал меня, как никто.

Глава 38

В свою очередь Риан рассказывал о том, как воспитывают рабов на фермах и какие обучающие курсы бывают. Подозреваю, что он умалчивал о самых отвратительных вещах. Но эти его рассказы были интересны и иногда даже поучительны. Я немного лучше стала понимать мир, в котором нам приходилось жить сейчас.

Со временем я стала ждать этих вечерних разговоров ещё с утра, и они действительно случались всё чаще и чаще…

Мы обсуждали с ним какое-нибудь новое блюдо и много говорили о моих картинах, он вспоминал, какие местные цветы видел и о местах на Аркеро, которые считал красивыми. Мы оба сходились во мнении, что литература Аркеро создана людьми с не слишком здоровой психикой и что болезненно-нарциссичные стихи этого мира иногда всё же проклёвываются каким-нибудь удивительно прекрасным произведением. Спорили об истории Аркеро, которую он знал удивительно хорошо. Говорили о рабстве и всех подавленных восстаниях, которых не случалось уже пару сотен лет:

– Тогда, почти семьсот лет назад, это было одно из самых успешных восстаний. Они называли себя «братья Лероса». Среди соратников Лероса были очень талантливые люди. Например – Леон Нуар. Воин, прекрасный стратег, и к этому ещё и поэт.

– Почему они проиграли, Риан?! Ведь изначально у них всё складывалось удачно...

– Предательство, Ярис. От него никто не застрахован... Империя захватила одного из соратников Лероса – Коальта Дио. Коальт был другом Леона Нуара, и у него была возможность погибнуть в бою, но Коальт сдался, предпочтя предательство и жизнь. Это последнее, что написал Леон Нуар в ночь перед казнью. Вот, послушай...

Он и раньше читал мне стихи по памяти, но лучше всего я запомнила именно этот вечер. Риан как будто говорил о чем-то личном, важном для него самого:

Себя бесчестием покрыв, На землю, на колени... Впрочем, Трус неизбежное отсрочил, Позором бытие купив... Чем жизнь ему так дорога? Неволей, пыткой ежечасной И