не отпустят, да и связываться с военным ведомством после истории с Ивановым было лишним риском. Благотворительные заведения, богадельни, посетил лично. Это был тяжёлый опыт. Влажный, пропитанный запахом болезни и дешёвого дезинфектанта воздух, переполненные палаты, уставшие, равнодушные эскулапы, едва справлявшиеся с потоком бедноты. Здесь работали либо альтруисты без блестящих навыков, либо начинающие, набивавшие руку. Никого, кто подошёл бы для моих целей, не нашлось.

Частные клиники, располагавшиеся в более респектабельных районах, стали следующим пунктом. Здесь царил иной порядок: чистота, дорогая мебель, вежливый, но холодный персонал. В двух таких заведениях меня вежливо выслушали и так же вежливо отказали, сославшись на загруженность штата и полное отсутствие желающих «пускаться в столь опасные вояжи». Один пожилой доктор, смерив меня взглядом поверх очков, прямо заявил, что его пациенты — это состоятельные горожане, а не «будущие покорители диких прерий». Я вышел, стиснув зубы, но не удивившись. Прагматизм местного медицинского сообщества был предсказуем. В моё-то время грамотные медицинские специалисты были на вес золото со всей развитой структурой многочисленных медицинских университетов и ещё большего числа колледжей. Сейчас же их было ещё меньше.

К вечеру третьего дня поисков, когда от бесконечных разъездов и формальных бесед начала ныть спина, я наткнулся на скромную вывеску: «Клиника профессора Воронцова. Приём больных. Справедливые цены». Небольшое каменное здание в переулке близ Фонтанки не поражало помпезностью, но выглядело ухоженным. Решил зайти, уже почти не надеясь на результат, скорее просто из остатков праздного любопытства.

Внутри, в небольшой приёмной, царил неожиданный хаос. Из-за полуоткрытой двери вглубь помещения доносился раздражённый, старческий голос, заглушаемый более молодым, но не менее эмоциональным.

— Я не для того вас, Марков, учил все эти годы, чтобы вы сейчас учили меня, как распределять пациентов! Самые сложные случаи — мои. Это аксиома. Ваше дело — наблюдать, помогать и учиться.

— Но, профессор, три недели подряд я только перевязываю гнойные раны и ставлю пиявки гипертоникам! Я готов к большему. Вчерашний случай с проникающим ранением брюшины — я прекрасно изучил теорию, мог бы ассистировать…

— Мог бы! — старик фыркнул. — Теория! На книжках да на трупах далеко не уедешь. Пока я не уверен в вашей готовности на все сто, вы будете выполнять то, что я поручаю. И не спорьте. Я здесь главный. Или вы забыли, чьим кредитом оплачено ваше образование?

Я замер у стойки, где сидела растерянная служанка, делая вид, что разглядываю объявления на стене. Конфликт был на поверхности. Молодой, амбициозный врач, томящийся на рутинной работе, и консервативный наставник, держащий его в ежовых рукавицах не только из-за принципов, но и из-за денег. В моей голове мгновенно сложился план.

Когда голоса за дверью поутихли, я подошёл к служанке, положив на стойку серебряный рубль.

— Мне необходимо срочно попасть на приём к профессору. Вне очереди. Острая боль в животе, — сказал я, слегка сгибаясь и прикладывая руку к боку, изображая страдальческую гримасу.

Актёр из меня был откровенно аховый, но делать было нечего, пришлось рассчитывать на свои скромные навыки, благо и служанка явно была не похожа на мэтра Станиславского. Девушка, широко раскрыв глаза, посмотрела на мою монету, затем кивнула и скрылась за дверью. Вернулась меньше чем через минуту, с куда более собранным выражением лица.

— Профессор вас примет. Проходите.

Кабинет был заставлен книжными шкафами, уставлен склянками и медицинскими инструментами. За массивным столом сидел человек лет шестидесяти, с острым, умным лицом, седыми баками и внимательными, уставшими глазами. Профессор Воронцов. Рядом, у окна, стоял молодой человек лет двадцати пяти, высокий, худощавый, с недовольным, ещё не остывшим выражением лица. Видимо, тот самый Марков.

— Садитесь, — буркнул профессор, указывая на стул. — Жалуетесь на боль? Где именно? Опишите характер.

Я сел, продолжая держаться за бок, но внутренне собрался, переключаясь с роли больного на роль стратега.

— Боль резкая, колющая, в правом подреберье, — начал я, стараясь говорить убедительно, но без излишнего драматизма. — Отдаёт в спину. Появилась сегодня утром после… нервного потрясения.

Профессор кивнул, встал, подошёл и начал пальпацию. Его движения были точными, быстрыми. Пока он проводил осмотр, я решил аккуратно зондировать почву.

— Простите, профессор, я невольно слышал ваш разговор с коллегой, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-сочувственно. — Кадровые проблемы? Не хватает врачей?

Воронцов оторвал взгляд от моего живота, бросил колкий взгляд на ученика.

— Проблема не в количестве, а в амбициях, не подкреплённых опытом. Все хотят сразу оперировать, лечить чахотку, а на ежедневный, рутинный труд — уже не хватает терпения.

— Но если ученик способный, может, стоит дать ему больше самостоятельности? — осторожно предположил я. — Или… отпустить в свободное плавание, если ему тесно здесь?

Профессор фыркнул, вернулся за стол и начал что-то записывать.

— Свободное плавание? Он мне должен. И не мало. Пять лет обучения, проживание, книги, инструменты — всё это стоит денег. Четыре тысячи рублей. Пока не отработает — ни о какой свободе речи нет. Он здесь до тех пор, пока я не решу, что долг погашен. Или пока кто-то не внесёт за него выкуп. — Он произнёс последнюю фразу с оттенком сарказма, глядя прямо на меня, словно чувствуя подвох.

— Он из свободных? — спросил я.

— Само собой.

Цифра была значительной, но разумной. Четыре тысячи — сумма, сопоставимая с ценой за несколько крепких семей крепостных или небольшую партию оружия. Я сделал вид, что раздумываю над диагнозом, давая себе время проанализировать. Молодой врач, Марков, замер у окна. Его поза выражала глухое напряжение и безнадёжность.

— Вам, сударь, кажется, повезло, — отвлёкся от своих мыслей профессор. — Похоже на спазм желчного пузыря на нервной почве. Пропишу микстуру. Пейте, избегайте жирного и стрессов. Следующий!

Это был явный намёк, что приём окончен. Я поднялся, взял выписанный рецепт, вежливо кивнул.

— Благодарю, профессор. Вы меня успокоили. Позвольте ещё один вопрос, уже не по болезни. Если бы нашёлся человек, готовый выплатить долг вашего ученика, вы бы его отпустили?

Воронцов уставился на меня с внезапным, живым интересом, смешанным с подозрением. Молодой врач у окна резко повернул голову.

— Кто вы такой? — спросил профессор, откладывая перо.

— Павел Рыбин, купец… пока что второй гильдии. У меня есть деловое предложение для способного врача, которому не хватает простора для деятельности. Предложение, включающее полную выплату всех его обязательств перед вами. Могу я поговорить с господином Марковым? Откровенно и без свидетелей.

В кабинете повисла пауза. Профессор