Потянулся рукой к графину с кристально чистой водой. Я подумал над тем, а что же будет дальше, если первая попытка окажется удачной.

Это ведь сколько шансов открывается для меня.

От размышлений меня оторвал отец. Его появления я не ожидал, ведь с утра он удалился на проверку складов и лавок в городе. Старший Рыбин вошёл вообще без стука, что для него означало исключительную важность происходящего момента. Его лицо, обычно подёрнутое дымкой усталой озабоченности, сейчас светилось сдержанным, но несомненным торжеством.

— Павел, отложи свои таблицы в сторону наконец. Дело есть, — произнёс он, опускаясь в кресло напротив. — Сегодня в гильдейском управлении были подведены итоги последних несколько месяцев нашей торговой деятельности. Наши общие обороты за этот год — со спичками, консервами для казны и мыловарней, перевалили за необходимую планку денежного порога. И перевалили с изрядным запасом. Мы можем подавать прошение о переводе в первую гильдию. Не через год, не через два, а сейчас.

Я отложил карандаш, медленно осознавая сказанное. Перевод в купцы первой гильдии был не просто формальным повышением статуса. Это были иные налоговые ставки, куда более широкие права на ведение торговли, включая оптовую заморскую, и, что критически важно, доступ к кредитованию в государственных банках и право владеть морскими судами значительного тоннажа. Та самая финансовая и юридическая мощь, о которой я лишь строил планы, внезапно материализовалась значительно быстрее, на несколько месяцев уж точно.

— Это… неожиданно быстро, — выдохнул я, ощущая, как в сознании уже начинают перестраиваться логистические цепочки. Корабли. Теперь их можно будет не только покупать за наличные, обескровливая все другие проекты, но и брать в кредит под залог имущества и будущих поставок. Проблема, давившая на меня все последние месяцы, в одно мгновение потеряла свою абсолютную остроту.

— Быстро? — Отец усмехнулся, и в его усмешке звучала гордость. — Это ты всё быстро провернул. Спички, консервы для Аракчеева, мыло с Подгорным… Гильдейские старшины глазам своим не верили, когда сводили баланс. Наш дом вышел из тени впервые за два поколения. И это нужно отметить должным образом.

Он объявил, что уже заказал праздничный ужин в «Ярде» — одном из респектабельных, но не самых пафосных ресторанов на Невском, куда приличному купечеству было ходить не зазорно. Приглашены ключевые компаньоны: Василий Подгорный, управляющие с наших производств, несколько уважаемых поставщиков и, конечно, представители гильдейского управления. Отказаться было невозможно. Это был не просто пир — это был стратегический жест, демонстрация новой силы и укрепление связей. Мои личные планы по инспекции новой партии инструментов для Лукова и встрече с Марковым по поводу заказа хирургических наборов пришлось отложить на некоторое время.

Вечером, надев самый строгий из моих камзолов тёмно-синего сукна, я прибыл в «Ярд». Зал был украшен скромно, но со вкусом: белые скатерти, полированное серебро, ароматы жареной дичи и дорогого вина. Отец, сияющий, уже принимал поздравления. Воздух гудел от смеси деловых разговоров, комплиментов и звона бокалов. Я быстро включился в ритуал, пожимая руки, отвечая на стандартные вопросы о здоровье и делах, принимая поздравления с будущим повышением статуса, хотя понятия не имел о том, кто вообще большинство этих людей. Разговоры вертелись вокруг цен на лён, новых таможенных правил, слухов о грядущих государственных заказах. Я поддерживал беседу автоматически, мысленно продолжая прокручивать варианты использования открывающихся возможностей.

Стол ломился от яств: дымящиеся щи, осетрина в желе, огромный запечённый поросёнок, пироги с разнообразной начинкой. Отец не скупился, заказывая лучшие вина. Бокалы наполнялись и опустошались с завидной регулярностью. Сначала я лишь пригублял, стараясь сохранять ясность, но традиция требовала тостов — за дом Рыбиных, за удачное партнёрство, за здоровье государя-императора. Отказаться было немыслимо. Постепенно тепло от доброго бордо разлилось по телу, притупив остроту мыслей, сделав улыбки на лице более естественными, а ответы — более плавными.

Именно в этой размягчённой атмосфере ко мне подошёл один из гостей — Ипполит Сергеевич Мымрин, пожилой, дородный купец, слывший большим знатоком заморской торговли. Его маленькие глазки блестели от выпитого и любопытства.

— Ну что, Павел Олегович, — начал он, обняв меня за плечо запахом дорогого табака и коньяка, — слышал, ты глаз на Америку положил. Смело, не спорю. Но не глупо ли метить так далеко, когда можно золотую жилу здесь, под боком, разрабатывать?

Я вежливо отстранился, стараясь сохранить равновесие.

— Каждая жила требует своего инструмента, Ипполит Сергеевич. У меня — свой расчёт.

— Расчёт? — Мымрин фыркнул. — Расчёт мне тоже известен. Наши фактории на Аляске едва на меху вытягивают, а ты про какие-то калифорнийские пустоши заговорил. Земля, говоришь, плодородная? Да кому она там нужна, кроме дикарей да медведей! Продай идею тем же янки, они сейчас как раз на Запад прут. Возьмут с руками, а ты получишь чистоган безо всяких рисков. Зачем голову ломать? И ты ведь не только планы глупые имеешь, так и свою голову подставляешь под топоры индейцев и пули испанцев.

В его словах сквозила не просто скептическая осторожность, а агрессивное непонимание, граничащее с презрением к «несерьёзной» затее. Хмель ударил в голову, смешавшись с давним внутренним раздражением от таких вот «практичных» советчиков.

— Продать можно что угодно, Ипполит Сергеевич, — ответил я, и голос прозвучал резче, чем планировалось. — Можно продать землю под Москвой, если кажется, что на ней только болото. А можно осушить, вспахать и снимать по два урожая. Америка — не пустошь. Это будущее. И тот, кто успеет первым застолбить там не просто факторию для обмена бус на мех, а настоящее поселение с хлебом, портом и людьми — тот получит не просто доход. Он получит влияние. А время как раз сейчас самое подходящее — пока другие думают, можно ли там что-то выращивать, кроме долгов.

Мымрин смотрел на меня, будто на сумасшедшего, но в его взгляде мелькнуло и что-то другое — холодный, расчётливый интерес. Он что-то пробормотал о молодой горячности и отошёл, покачиваясь, к столу с водками. Дискуссия привлекла внимание соседей, посыпались вопросы, одобрительные кивки от молодых и неодобрительные покачивания головами от старших. Я продолжил, уже не сдерживаясь, объясняя схему снабжения, потенциальные рынки сбыта, стратегическое значение точки на карте. Слова лились легко, подогретые вином и давней убеждённостью. Я не заметил, как опустошил ещё несколько бокалов, поднесённых кем-то из уважения или для поднятия очередного тоста.

К полуночи шум в голове стал оглушительным. Свечи расплывались в цветные пятна, голоса сливались в один гулкий поток.