Внутри всё сжалось в ледяной ком. Но на лице я, надеюсь, не выдал ничего, кроме усталой отрешённости.

Он остановился передо мной, изучая, как полководец изучает карту.

— Доброе утро, Павел Олегович. Вернее, уже вечер. Вы крепко спали, — его голос был ровным, беззлобным, даже вежливым.

— Такие знакомства не в моих правилах, Павел Иванович, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дребезжал. — Если хотели поговорить — моя контора всегда открыта.

— Ваша контора, — повторил он, и в его тоне впервые прозвучала лёгкая, язвительная нотка, — завалена контрактами военного ведомства. Пахнет солониной и лаком для гроба. Говорить там не о чем. Здесь — другое. Здесь можно говорить откровенно, без масок.

Пестель прошёлся передо мной, его тень металась по стене, как крыло хищной птицы.

— Вы вызываете удивление, Рыбин. Человек с живым умом, с явным знанием вещей, которые ещё не случились. Справедливым неприятием кровавых потрясений. И при этом вы вступили в сговор с главным душителем всякой свободы в империи. Вы кормите его военных поселенцев, укрепляя ту самую систему, которая превращает людей в винтики. Вы снабжаете его армию, а теперь выпрашиваете у него оружие. Объясните мне этот парадокс. Или ваше благоразумие — всего лишь поза, а на деле вы такой же прагматичный циник, готовый целовать сапог любому, кто откроет дорогу к прибыли?

Он не кричал. Он спрашивал как учёный, ставящий опыт над подопытным. И это было страшнее любой ярости.

— Я торговец, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, ощущая, как на лбу выступает холодный пот от усилия и слабости. — Я вижу потребность и предлагаю товар. Аракчеев — заказчик. Самый платёжеспособный в империи на данный момент и при этом нуждающийся в товаре, который только я могу предоставить. Я не интересуюсь его методами управления. Я интересуюсь объёмами поставок и своевременностью оплаты. Всё остальное — не моя компетенция. Вы же сами говорили о прагматизме.

— Прагматизм! — Впервые его голос сорвался на более высокую, резкую ноту. Он резко оборвал свою ходьбу и встал передо мной так близко, что я увидел мельчайшие детали его лица: тонкие морщинки у глаз, напряжённый изгиб губ. — Это не прагматизм, Рыбин! Это соучастие! Тот, кто кормит палача, — такой же палач! Вы своими консервами позволяете ему содержать эту бесчеловечную машину поселений, где людей ломают, унижают, калечат под видом заботы! Вы даёте ему инструмент для угнетения! И всё — ради чего? Ради звонкой монеты? Ради возможности купить себе кораблики для вашей детской игры в колонизацию?

Его спокойствие лопнуло, обнажив пласт фанатичной, убеждённой ненависти. Не ко мне лично — к тому, что я олицетворял в его глазах: успешное, беспринципное сотрудничество с режимом.

— Моя «детская игра», — прошипел я, чувствуя, как гнев начинает перебивать страх и боль, — может дать России больше, чем все ваши тайные собрания! Вы хотите всё сломать, устроив бойню, последствия которой предсказать не можете! Я строю! Создаю производства, рабочие места, товары! Скольких вы отпустили на волю⁈ Я сделал свободными гораздо больше, чем любой из ваших свободолюбцев, что якобы ратуют за Россию, свободную от гнёта помещиков! — Я выдохнул, чувствуя, как закипаю. — А колония — это не игра! Это новый рынок, новые ресурсы, укрепление позиций! И да, для этого мне нужны деньги и покровительство. Аракчеев их даёт. Ваши единомышленники могут только критиковать и строить планы в кулуарах!

Последние слова я выкрикнул, сорвавшись. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Пестель смотрел на меня, и в его взгляде не было ни злобы, ни разочарования. Было холодное, почти лабораторное разочарование. Как будто опыт не дал ожидаемого результата.

— Значит, так, — тихо произнёс он. — Вы сознательно выбрали сторону тюремщиков. Не по неведению, а по расчёту. Вы предпочитаете быть полезным винтиком в машине угнетения, чем рискнуть всем ради идеи свободы. Жаль. В вас пропадает деловая хватка. Но она поставлена на службу злу.

— Свобода, которую вы предлагаете, ведёт к хаосу, — уже спокойнее сказал я, чувствуя опустошение. — Я видел… я читал, к чему приводят такие резкие скачки. За вашу свободу заплатят кровью тысячи. И не факт, что получат её.

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, — отрезал Пестель. Он больше не смотрел на меня как на собеседника. Я стал для него просто предметом, проблемой, которую предстояло решить. Он развернулся и кивнул охраннику у двери. — Володя, следи. Не разговаривай с ним. Дам дальнейшие указания позже.

Он вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась, ключ повернулся дважды. Охранник Володя тяжело вздохнул на своём месте и уставился в пол. Я остался один со своим бессильным гневом, болью и чётким пониманием: Пестель не станет меня убивать просто так. Я — актив, информация, потенциальный источник финансирования или разменная монета. Но и выпускать — слишком рискованно. Значит, меня будут держать здесь, пока не решат, что со мной делать. А решения в тайных обществах принимаются долго.

Шанс был только один — бежать. Сейчас.

Я снова начал работать запястьями. Движения были крошечными, маскируемыми под попытки найти удобное положение на стуле. Шнур был толстым, из грубого волокна, но узел был действительно не мастеровитым. Петля. Если вывернуть большие пальцы и сделать резкий рывок вниз… Боль стала моим союзником. Каждое движение раздирало кожу, но я чувствовал, как петля понемногу расширяется, как шнур слабеет.

Я украдкой наблюдал за Володей. Он был не молод, с обрюзгшим лицом и тяжёлым взглядом. Человек, привыкший к долгому, скучному дежурству. После ухода Пестеля его бдительность, и без того невысокая, окончательно притупилась. Он зевнул, почесал щеку, потом склонил голову. Через несколько минут его дыхание стало глубоким и ровным. Он задремал.

Адреналин ударил в кровь, прочищая голову. Теперь или никогда. Я перестал скрывать движения. Свёл лопатки, напряг все мышцы рук и плеч и рванул вперёд и вниз изо всех сил. Жгучая боль пронзила запястья, что-то хрустнуло — может, шнур, а может, моя кость. Но петля соскользнула, разжалась! Правая кисть вырвалась на свободу, за ней, с ещё большим усилием, левая. Руки онемели, пронзительные иглы побежали от плеч к кончикам пальцев. Я не стал терять ни секунды.

Ноги. Шнур на лодыжках был туже, узлы — крепче, да и положение неудобное. Но теперь я мог использовать руки. Наклонившись, я начал лихорадочно щупать узлы. Они были сложными,