клочья или забить камнями, - улыбнулся Арес. – Самому и пальцем не придется шевелить. Они с восторгом исполнят любое мое желание, особенно в том, что касается убийств. Ты же знаешь.

В чем в чем, а в этом Пьецух не сомневался ни на секунду. Он немного подумал и медленно покачал головой.

- Нет, извини.

- Нет?

- Нет. Понимаешь, Арес… Вера в Мертвых Богов подразумевает веру в чудо. Ты, конечно, явил им чудо. Но это не по мне…

Говоря это, он левой рукой вытащил из секретного шва на воротнике кристалл с записью хорала и протянул его богу. А правой вырвал из потайного кармана нож и попытался ударить.

Бог засмеялся. Легко, ладонью отбил удар. Отобрал кристалл. А потом, взяв Мардука за шиворот, развернул его и так наподдал ногой под зад, что журналист птицей полетел к воротам. Там он плюхнулся в пыль, ободрав ладони. Обернулся.

Арес поднял руку и сложил пальцы, будто собрался ими щелкнуть – и Мардук прекрасно понял, что будет означать этот щелчок.

- Беги, Мардук. Беги, - сказал олимпиец.

Мардук неловко вскочил на ноги и побежал.

Глава 2. Сила молитвы

«Как я понял, далеко не сразу, в его теле эти несколько дней шла жестокая война. Война между человеком, который хотел жить, бездумно и страстно, и демоном, который жить отнюдь не хотел. Андрас желал покоиться, где угодно – в мече, в душе смертного, на самом дне преисподней, лишь бы не пробуждаться к жизни. Скорее всего, демон победил бы в этой схватке, и человек никогда бы не встал с постели, но кое-что помешало – и отнюдь не мои инъекции конских доз антибиотиков и противовоспалительных препаратов.

…Нам повезло, что мы столпились у коновязи, и нас закрывал колодец. Мы все еще поливали Варгаса водой, когда над толпой прозвучали первые выстрелы, и на площадь ворвалась бешеная степная конница. В воздухе засвистели стрелы, раздались крики горожан и дикое улюлюканье степняков. Произошедшее я понял лишь позже, но, видимо, было так: царица Ылдыз отправилась с нами не только и не столько ради последней встречи с сыном. Остальные жертвы, и мужчины, и женщины, были отборными ее воинами, и лишь притворялись бессильными пленниками. Пока мы возились с Андреем, они выбрались из храма через задние двери, по пути перерезав не сгинувших в «инферно» жрецов и служек, разоружили и перебили храмовую стражу и каким-то образом открыли ворота города. Все это время конница пряталась за цепью невысоких холмов в виду городских стен Эргала, а, когда ворота распахнулись, атаковала. Медные привратные големы, питавшиеся энергией демона, уже не могли их остановить. Земной гарнизон был разобщен и растерян, началась беспорядочная пальба. Тогда и погиб Мунташи. Я видел это сам. Ылдыз, по-прежнему в красной накидке, вышла из центральных дверей храма. Наверное, она хотела вдохновить своих конников или обратиться к толпе, потребовать, чтобы те сдались. Думаю, так бы и произошло. Земляне, увидев скатившуюся по лестнице окровавленную башку Халфаса, уже готовы были разбежаться, как тараканы, но один из солдат вскинул винтовку и выстрелил. Он метил в царицу, стоявшую на ступенях. И тут Айанчи Мунташи, бесполезный двойник, тот, кто все эти годы боялся ее, с кем она обращалась, как с последним псом, бросился вперед, закрывая свою жену-не жену от пули. Он умер сразу.

После этого город был обречен. Степняки быстро рассеяли гарнизон, те даже не успели задействовать тяжелые орудия. Резня шла несколько часов, пылали пожары, кровь лилась по озаренным их пламенем улицам – только на сей раз это не была кровь йер-су, и лилась она не в честь демона. К утру от Эргала уже мало что оставалось.

Всего этого мы не видели. Мы везли так и не пришедшего в сознание Варгаса обратно, в Тавнан-Гууд, в нашу пристройку в саду, у левого крыла дворца Ылдыз-наран. Везли в той же самой телеге, в которой нас доставили в Эргал, запряженной теми же неторопливыми ичбанами, через ту же звенящую от зноя степь. Я прикрыл Варгасу лицо красной накидкой, чтобы не садились мухи. Мух вокруг было дикое множество, целый мушиный пир. Я почему-то все время думал о мертвом Эргале и о том, как степняки резали и жгли его жителей, не только военных, но и их жен, приехавших, чтобы жить с мужьями-офицерами в гарнизоне, их детей, да и тех из местных, кто нанялся к ним на службу. Я вспоминал того юного мальчика, его лицо, сначала безразличное, а потом искаженное ужасом. Узнал ли он свою мать? О чем думал в последние свои секунды? О чем думала она, глядя на его труп? Наверное, его забрали совсем ребенком и воспитали при храме. Маленький заложник, выращенный в чужой вере. Понятно, что он погиб одним из первых.

Бальдр, заметив, что я понурился, сунул мне в руки очередную флягу – где он их только брал, из воздуха материализовал, что ли? – и дружески ткнул меня в плечо:

- Чего нос повесил, Эскулап? Да поправится он. Его чуть ли не сотню лет пытал Бельфегор в подземельях Пламени Бездны, и гляди, живехонек, все как с гуся вода. Что ему какая-то болезнь?

Я глядел в его чистые голубые глаза и никак не мог объяснить, что переживаю отнюдь не за Варгаса, и уж тем более не за его демоническую половинку.

Впрочем, в последовавшие за этим дни я изменил мнение. Кажется, Андрей решительно собрался на тот свет, и совсем не в метафорическом смысле. Он метался то в сухом жару, то в липком поту, с температурой за сто четыре градуса[37], и выздоравливать не спешил. К четвертому дню он выглядел как покойник – с запавшими глазами, заострившимся носом и совершенно землистым цветом лица. Я начал думать о переливании крови. Будь у меня диагност, хотя бы лабораторный, а не больничный, все было бы куда проще, но его вытащить из небытия я оказался не в силах. Пришлось прибегнуть к дедовским методам, вроде заворачивания в холодные простыни и обтирания спиртом, отчего в нашей каморке постоянно разило сивухой. Бальдр тоже утратил часть своей радостной уверенности и мотался по саду, то и дело заскакивая в дом и спрашивая, как дела. Бесстрастен был только альв. Сначала я подумал, это из-за того, что ассасин так и так собирался прикончить обидчика сестры. Правда, странно, что Бальдра при этом близкая смерть Андрея совсем не веселила, но, может,