Глава 1. История о том, как Эррагаль-Губитель похитил хорал

Мардук прятался в храме Нергала. Еще несколько дней назад подобная мысль показалась бы ему абсурдной. Как? Лишиться привычного комфорта, любимой ванны (ладно, допустим воды все равно не было, но хотя бы оставалась иллюзия того, что когда-нибудь она пойдет), мягкой постели, забегаловок с италийской лапшой? Однако после того, как он лишился дяди, все, конечно, было возможно.

Шуилла Ушур поселил его в грязноватой и тесной каморке при храме. Из удобств здесь имелись старый прохудившийся таз и ночной горшок, из предметов роскоши – тростниковая циновка на полу, а из орудий труда – швабра, потому что за постой Мардуку платить было нечем. Бывший журналист утром драил полы за учениками школы боевых искусств, подбирал мусор и опавшие листья во дворе, а по ночам обсуждал с шуиллой и его боевиками (других слов у него для этих мордатых парней с наколками и оружием не нашлось) планы захвата Синедриона. По его мнению, и то и другое было бы чертовски смешно, если бы не состоявшаяся в прошлый день Солнца, в начале недели, казнь. Казнили провинившихся жрецов и жриц. Сделали это публично и в то же время буднично, не привлекая особого внимания – сначала выставили их в колодках на площади перед храмом Ашшур, а потом отсекли головы, побросав в большие плетеные корзины. Обошлось даже без обычного вырывания сердец. Обвинитель звонко зачитал приговор, не преминув добавить, что приговоренные не стоят даже чести жертвоприношения, и что души их не пойдут на пропитание Великим, а будут вечно носиться между мирами, не обретя покоя. Мардук с ненавистью глядел на него из толпы, не вслушиваясь в слова. Майя была среди казненных. Пьецух ощущал, как гнев жжет его грудь, но на кого он злился больше – на убийцу в парадной хламиде или на себя самого? Следовало признать, что подлец из Синедриона ничего ему не обещал, лишь дал понять, что в отношении жрицы возможны послабления, если Мардук ему хорошенько послужит. Он и повелся, и хорошенько послужил, а про Майю ублюдок вполне мог просто забыть – что для него еще одна убитая женщина? Процесс был уже запущен, и после новостей с Опала на улицах, в домах и в храмах Мертвых Богов все чаще стали произносить новое имя. Андрас. Освободитель, Разрушитель, Ниспровергатель Бездны.

Для Мардука оно ничего не значило. Но вот имя обвинителя он жаждал узнать. Он поведал шуилле Ушуру о том, что видел в переулке в квартале Рыбников той ночью. Жрец Нергала нахмурился. У местных была своя правда – они могли грабить и убивать в богатых районах, но, когда богатеи приходили делать то же самое в их трущобах, очень этого не любили. Теперь на всех улицах от бывшего храма Иштар и до речного порта дежурили патрули. Угрюмые выпускники двух школ боевых искусств стояли на перекрестках парами и тройками, как бы занятые разговорами, но не забывали заглядывать под капюшоны прохожим. Обвинителя пока не видели, но Мардук не сомневался – раньше или позже эти ребята его прихватят, и тогда отольются кошке мышкины слезки, заплатит он и за Майю, и за ту безымянную девушку, и за все загубленные им души.

А еще у Пьецуха был кристалл с хоралом. Возвышенный Энкиду честно оставил запись своего творения в условленном месте, в почтовой ячейке на железнодорожном вокзале. Пьецух забрал кристалл, но теперь понятия не имел, что с ним делать. С одной стороны, неплохо было бы найти темных возвышенных, способных взломать Небесную Сеть и запустить запись, чтобы еще больше укрепить достигнутый успех. С другой, а на кой ему сдался этот успех? Поручение дал мерзавец-обвинитель, и Пьецух уже жалел, что вообще хоть что-то сделал. Наверняка замысел душегуба недобр и преступен, и приведет к огромным неприятностям. Кроме этой тайны, была у журналиста и другая. Он украл на кухне нож. В тот день варили похлебку для учеников и послушников, а также для бесплатной раздачи местной бедноте, густо пахнущую мясную похлебку с куркумой и гвоздикой. Мардук резал для нее овощи, а после прибрал один из ножей и спрятал в небольшой скрытый карман кандиса, подобный которому есть у всех разумных горожан. С ножом он чувствовал себя куда спокойней, хотя и не собирался пускать его в дело.

Так, мучаясь вопросами и сомнениями, Пьецух провел четыре дня. Спина болела, рукоять швабры натерла ладони, не привыкшие ни к чему тяжелее тарелки, палочек и – в самом крайнем случае – стилуса, хотя свои тексты Мардук привык надиктовывать дяде. Дяди очень не хватало. Журналист и не понимал, насколько одинок, до гибели Энлиля. Всегда было с кем поболтать, обсудить последние новости, стихи, женщин или даже разругаться вдрызг. Мрачные нергалиты только провожали его неприязненными взглядами, без охоты пускали на свои собрания, да и планы их Мардука не радовали. Поджечь казармы, банки и храмы, захватить Синедрион – к чему приведут эти действия, кроме еще больших беспорядков и жертв? Еще неделю назад он, как законопослушный гражданин, донес бы на них страже. Сейчас оставалось только сидеть в углу и грызть сухую лепешку, оставшуюся от школьной трапезы. Он похудел, осунулся, щетина отросла, превращаясь в короткую, тронутую сединой бороду. Как будто и не Мардук Пьецух это был, а какой-то непонятный бродяга без семьи, дома и определенных занятий.

На пятый день он упросил Ушура отпустить его в патруль у порта. Там дежурили Ашкарсуг и два его брата с татуировками быков на предплечьях, крепкие неразговорчивые парни, похожие, как две полудрахмы. Пьецух надеялся на смену обстановки, и воздух в порту был посвежее, и можно было посмотреть на реку – вид этой черной водяной массы с маслянистыми разводами городских огней всегда успокаивал журналиста. Плюс, шанс поймать убийцу и насильника там был тоже немал. В порту работали самые отчаянные жрицы любви, те, кого не пускали в дома увеселений, те, кто спал с собаками и не имел дома – обычно приезжие из других городов, так и не сумевшие закрепиться в бурлящем котле Нью-Вавилона. Мусор, плавник, выкинутый жизнью на поверхность, чтобы болтаться мутной пеной у заросших водорослями и ракушками причалов. Да, они вполне могли привлечь обвинителя, потому что были полностью беззащитны.

Четверка спустилась по улице Катерников, тихой, заставленной мусорными баками и выходящей прямиком к порту. Справа цепочками огней горел пассажирский пирс, слева гремели удушливой попсой кабаки веселого квартала, взрывались петарды и орали пьяные. Впереди был только