вещь, которую она любит (не считая, разумеется, себя самой), то это контроль. Храмы Мертвых Богов – да, это понятно, это контролируемо. Пусть глупцы возносят молитвы новому богу Андрасу, Освободителю, будущему Ниспровергателю Бездны. Вельзевул и его потуги прикончить Бельфегора и прибрать к рукам Пламя Бездны тоже вполне понятны, тем более что с Мушиным Королем она знакома не понаслышке. Был у них интересный эпизод, во время которого она, кстати, и вызнала про проклятый кинжал. Да, план воспользоваться возвращением Андраса, чтобы заставить Эмпиреи и Бездну снова схлестнуться – и, при удачном раскладе, навсегда избавиться от кичливого Громовержца и его жирной женушки – был прост, и красив в своей простоте. В конце концов, в пылу схватки Дия можно было просто пырнуть в бок Шипом, не забыть бы сказать Аресу, что надо его добыть. Но какой-то Варгас? Это точно в ее замысел не входит.

- Пожалуйста, убей ее, - тихо просит она.

Арес любит ее тихие просьбы, почти так же, как ее губы на своем члене. По крайней мере, так ей кажется. Нельзя назвать ее слишком внимательной к окружающим, что, впрочем, вполне простительно для сущности, настолько увлеченной собой. На самом деле, Эниалий ненавидит свою законную супругу – поэтому и дети у них все как на подбор уродцы. А ненавидит он ее не за блеклые глаза, не за привычку часами таращится в зеркало, не за вечно влажную кожу ладоней и бедер. Он ненавидит ее потому, что не может сделать с ней то, что делает с другими: не может сжать пальцами ее белую шею и смотреть, бесконечно смотреть, как выпучиваются и наливаются кровью эти бесцветные зенки, чувствовать, как пульс сначала истерически убыстряется, а потом исчезает, как хрип перерастает в стон, почти стон блаженства, а потом в молчание. Он попросту не смеет. Не здесь, не на Олимпе, где в случае чего на него набросится вся свора горячо любимой родни, во главе с Громовержцем-отцом. Там, в грязных переулках Нью-Вавилона, или в Пламени Бездны, в присутствии внешне безучастного Абигора, который извел на это дело уже не один десяток своих служанок. Только не здесь. Это бесит его, и он мечтает о том дне, когда Дий отправится прямиком в Аид, и когда он все-таки сумеет воплотить в жизнь свои желания. С сестрой Парфенос, и с сестрой Лучницей, и лишь потом, напоследок, на самое сладкое, с ней.

Часть 3. Падение крепости

Пролог. Пламя Бездны - Горменгаст

На испытанном луке дрожит тетива,

И все шепчет и шепчет сверкающий меч.

Он, безумный, еще не забыл острова,

Голубые моря нескончаемых сеч.

Для кого же теперь вы готовите смерть,

Сильный меч и далеко стреляющий лук?

Иль не знаете вы — завоевана твердь,

К нам склонилась земля, как союзник и друг;

Все моря целовали мои корабли,

Мы почтили сраженьями все берега.

Неужели за гранью широкой земли

И за гранью небес вы узнали врага? 

Н. С. Гумилев, «После победы»

В тронном зале стоит огромная чаша. Она наполнена кровью или чем-то похожим на кровь, но намного плотнее, вроде красной текучей ртути. В чаше плавает многогранный кристалл под названием «Око Бездны». Кристалл показывает комнату с тростниковым потолком, с низкими лежанками, с укрытым коврами полом. На одной из лежанок мечется, весь в поту, молодой мужчина с ежиком темных волос на голове. Он мертвенно бледен. Рядом, понурившись и то и дело клюя носом с недосыпу, дежурит врач. В углу расположилась странная птица, а, может, не птица, а ящер, поблескивает оттуда золотыми глазами. В комнате царит полумрак. Больной не встает уже несколько дней.

Того, кто смотрит сейчас в кристалл, это и радует, и раздражает, и тревожит. На нем роскошный парчовый халат, расшитый изысканными узорами. Фигура в черном одеянии ползает у его ног, умащивая мазью огромную, гнусного вида язву на правой икре. Слева от хозяина замка стоит его сын Абигор, в простой черной тунике и без оружия. Он тоже пристально смотрит в кристалл.

- Даже не знаю, радоваться или горевать, - говорит Бельфегор и шипит от боли, когда ведьма неосторожно задевает рану.

Поддав ей ногой, так, что склянка с мазью отлетает в сторону и звенит, катясь по плитам пола, Великий Герцог вновь обращает взгляд на кристалл.

- С одной стороны, задеты мои нежные отцовские чувства. Я возлагал на него столько надежд, и, если он сейчас бездарно сдохнет, надежды эти будут утрачены. С другой…

- Отец, - морщась, перебивает его Абигор. – Прекрати уже ерничать. Он уничтожил Халфаса. Не развоплотил, даже не сослал в Иркаллу на тысячу лет. Уничтожил без всякой борьбы. Целиком, с его пятнадцатью легионами. Взгляни на свою ногу. Эта язва не затянется никогда. Если он очнется, то придет за тобой. Ты это прекрасно знаешь, и ты боишься.

Бельфегор поднимает голову и смотрит на сына, задрав бровь.

- Боюсь, значит. И что же, ты не защитишь своего старого папку?

Абигор отвечает ему бесстрастным взглядом, и его отец в тысячный раз думает, как ненавидит это сходство – сын слишком похож на мать, особенно глаза.

- Ты хочешь, чтобы я убил его? Сейчас, когда он так слаб? – спрашивает Абигор.

- А ты хочешь вызвать его в поле на поединок и благородно сразиться один на один?

- Я вообще не хочу с ним сражаться.

Бельфегор обнажает острые мраморно-белые зубы в ухмылке.

- Так кто же из нас боится, сын?

Чуть позже Абигор входит в свои покои. Обстановка здесь изменилась – это уже смахивает не на строгое и аскетичное жилище воина, а на бордель, в котором произошло убийство. На деревянном ложе, на багровых (и не только от краски) простынях валяется Арес. Он обнажен, окровавлен и поедает зеленый виноград с большого бронзового блюда с тонкой чеканкой. На полу рядом с кроватью распростерто то, что еще недавно было красивой девушкой, или демоницей, или даже дочерью альвов – сложно сказать. Хотя, присмотревшись, можно все-таки решить, что при жизни убитая принадлежала к племени альвов.

Когда дверь открывается, Эниалий приподнимает голову и оборачивается к приятелю.

- А, это ты. Извини, ты там надолго застрял со своим папашей, я тебя не дождался.

Он указывает рукой, в которой зажата виноградная кисть, на растерзанный труп