стыд. Эрцгерцогу было стыдно показаться перед своими людьми после поражения на Верещице.

Мне было интересно, как он поступит. Ведь о человеке больше говорит не то, как он себя ведёт, когда у него всё хорошо в жизни, когда он обласкан судьбой, облизан прихвостнями дворцовыми и с рождения с золотой ложкой во рту, если не с бриллиантовой. Нет, о человеке гораздо больше говорит то, как он выгребает из дерьма, в котором оказывается без поддержки всех и вся, и когда единственной его поддержкой становится враг, против которого он совсем недавно воевал. Не скажу, что у Франца-Фердинанда была лёгкая задача: после всего сотворённого на Верещице увлечь вновь за собой людей. А херни он натворил знатной — начиная с жертвоприношения людей и заканчивая решением задействовать архимага.

Поэтому мне и было интересно, как же он поступит: будет всё валить на кого-то или же возьмёт на себя хотя бы часть вины за произошедшее на Верещице. Если первое, то помогать ему и упрощать задачу я точно не стану. Если же в эрцгерцоге проснётся совесть, то, так и быть, подсоблю ему по возможности.

Между тем эрцгерцог справился со ступором, видимо, приняв какое-то важное для себя решение, и направил крылогрива прямиком к высокой башне, на вершине которой сиял массивный бронзовый колокол, чуть позеленевший от времени, с клеймом литейной мастерской и именем мастера, его отлившего. Всё это было видно ещё на подлёте. У колокольни эрцгерцог попросил, чтобы химера зависла возле оконного проёма, а он смог перебраться внутрь и ударить в набат. Я, конечно, мог бы упростить ему задачу и создать иллюзию колокольного звона, но зачем? Францу-Фердинанду нужно было пройти этот путь от начала и до конца самостоятельно. Потому крылогрив завис, позволяя эрцгерцогу перебраться через широкий проём к колоколу. Наследник австро-венгерского престола схватился за самую обычную верёвку и принялся ритмично раскачивать колотушку.

Звуки ударов разлетелись по всей округе. Бом! Бом! Бом! Бом!

Солдаты внизу оглядывались. Проходящие полосу препятствий остановились, отрабатывающие шагистику вместе с офицерами растерянно взирали в сторону колокольни. Нас с Гором они не видели из-за отвода глаз, а вот кого-то, ритмично бьющего в колокол, — очень даже. Однако же тот самый немецкий орднунг дисциплинен, всё-таки заставил их выполнить предписанные набатом действия. В крепость начали стягиваться все обитатели казарм и палаточного городка под стенами Клостернойбурга, а также офицерский состав. Те и вовсе бежали и ругались некими лающими ругательствами, так что издали это напоминало лай своры собак.

Между тем принц, заметив, что его воинство собирается у стен, перебрался обратно на крылогрива и полетел к надвратной башне, охранявшей вход в крепость Что ж, стратегически верное решение: его будет прекрасно видно как со стороны внутреннего двора замка, так и за пределами крепостных стен. Пришлось снять с себя отвод глаз, чтобы местные видели, кто к ним пожаловал.

Толпа вояк, до того обсуждавшая между собой кто и зачем их собрал, при виде принца постепенно умолкла. Взгляды, бросаемые на него, не вселяли особых надежд. Оптимизма и особой радости там не было и в помине. Скорее уж насупленные лица, на которых застыло ожидание очередной пакости. Принц тоже прекрасно видел, как его встречали, но всё же совладал с собой.

* * *

Франц-Фердинанд стоял на парапете надвратной башни перед строем и смотрел в лица своих воинов. Ему было стыдно. Стыдно настолько, что каждое слово давалось с трудом, но он знал: за последствия своих поступков нужно платить. Хороший правитель берёт ответственность за промахи на себя, плохой — перекладывает на других. Франц-Фердинанд надеялся стать хорошим правителем, несмотря на не самые лучшие стартовые поступки.

— Воины нашей земли, стою я пред вами, и стыдно мне смотреть в глаза ваши. Ибо много было мною сделано — и сделано не так. Не было чести в моих поступках в бою на Верещице. Было лишь желание отомстить за смерть отца моего. Да только оказалось, что мстил я не тем.

Он перевёл дыхание и продолжил, чувствуя, как сотни глаз впиваются в него с недоверием и с опаской, которые он всецело заслуживал.

— По возвращении домой многие из вас решили, что я свихнулся. И рад бы сказать, что это не так, но вы были абсолютно правы: свихнулся, как есть, свихнулся. И не только я, но ещё и мой отец, ввязавшись во всё это. Ища врага за пределами страны, мы проморгали змей, которые ужалили и отравили не только нашу жизнь, кровь, но и наш разум. Признаюсь, как на духу: травили нас долго и со вкусом больше года. Оттого и поступки наши с отцом сильно разнились с честью воинской.

Франц-Фердинанд обвёл взглядом строй. В задних рядах кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но никто не уходил. Он видел их лица — обветренные, суровые, иссечённые шрамами. Лица тех, кого он подвёл.

— Многое можно было бы сказать, обвинить врагов, да только их ещё предстоит выявить. Часть тварей уже себя проявила и сейчас пытается захватить императорский дворец и провести переворот, усадив свои седалища на трон. Не удивлюсь, если их стараниями нас и травили. Но голословно обвинять не буду, хоть их деяния говорят сами за себя. И сейчас только от нас с вами зависит: сядут ли на трон змеи, вероломно отравившие вашего императора и меня.

Со стороны палаточного лагеря из толпы ветеранов раздался хриплый прокуренный голос. Крикнул какой-то седоусый старик, весь в старых шрамах, с цепкими глазами, которые видели слишком много боёв:

— А как знать-то, ваше высочество, что вы не того… и сейчас не зовёте нас своих же резать?

Франц-Фердинанд сжал рукоять «воронёнка» так, что побелели костяшки, но взгляд не опустил. Он смотрел в глаза своим солдатам.

— Кровь нашу проливать не зову. Надеюсь, что миром договоримся. А излечил меня дух рода нашего, Ворон. Не по нраву ему стало, что в роду предатели завелись и действуют подлостью.

Эрцгерцог выставил «воронёнка» перед собой, подняв клинок вверх. Лезвие тускло блеснуло в свете угасающего дня.

— Он говорил со мной. И он же меня излечил.

Солдаты молчали. Офицеры скептически поглядывали на принца. Одно дело, когда родовая реликвия просто передаётся из поколения в