Но освобожденная пленница не спешит. Опускается на стул, рукой гладит ногу в районе натертой лодыжки, глазами изучает меня и спрашивает:

— Ты кто?

Я не планирую вдаваться в подробности:

— Долго объяснять. Ева, если тебе нужны деньги, я…

— Это ты мне помешала выстрелить в Могилу?

Приходится признать ее проницательность:

— Тебя бы убили на месте.

— У меня был питбайк за забором. Только добежать!

— Пуля летит быстрее.

— Я здесь из-за тебя! — бросает Ева.

Вот и дождалась благодарности.

— Прости, но в тот момент по-другому…

Я умолкаю. Чтобы объяснить дурацкий нелогичный поступок мне надо пересказать свою судьбу. Не время и не место. Ева испытывающе смотрит на меня.

— Я знаю, ты Светлый Демон. Могила жутко завидует тебе.

Девчонка смышленая, отрицать бессмысленно.

— Что еще он говорил обо мне?

— Хвастался, что убьет тебя и станет лучшим снайпером. Так что бежать надо тебе.

— А про Коршуна он говорил?

— Это твой муж?

Я киваю. Ева смотрит в окно, ее взгляд устремлен далеко в небо.

— Мой отец с ополченцами. Он привел группу Коршуна из Донбасса. Могила убил отца, а Коршун жив. Он — ценный пленник.

— Они держат его в котельной? — уточняю я.

— Там тюрьма и пыточная.

Я спохватываюсь:

— Ева, мы теряем время. Собирайся, я помогу тебе выехать из города.

Ева качает головой, говорит спокойно:

— Лучше дай пистолет. Я должна отомстить.

Как же глупо и безрассудно! Но мне нравится эта девушка. Упертая и по-хорошему злая, как я в ее годы. Но упрямства мало для выживания. Меня спасло наставничество Коршунова, а кто спасет ее?

Я подхожу к плите, заглядываю в кастрюлю, где варится бульон из косточки.

— Ты варишь русский борщ для него?

Ее глаза сверкают, она вспоминает ожесточенные споры в соцсетях:

— Вы всё присваиваете! Борщ украинский!

Я пожимаю плечами:

— За границей борщ называют русским.

Она осекается на полуслове, видимо, что-то вспомнив, и опускает взгляд в кипящую кастрюлю.

— Для них мы одинаковые. Я бы отравила Могилу, но не знаю чем.

Отчаянная девушка. Жалко, если пропадет. Рядом на столешнице подготовлены овощи для борща. Я кладу в бульон крупно нарезанную картошку и включаю газ под сковородкой.

— Ты не используешь зажарку?

— А что это?

Я разогреваю сковородку, вооружаюсь ножом и показываю:

— Режешь свеклу, капусту, морковь, лук. Поджариваешь на сале или растительном масле. И добавляешь зажарку в борщ уже в конце.

— Сало в холодильнике, — подсказывает Ева.

— Борщ получится вкуснее, — уверяю я.

— Для него? — морщится Ева. — Он садист!

— Для себя! Ты же тоже будешь кушать.

Под шипение сала на сковороде мы беседуем. Я узнаю историю Евы. Ее мечты о райской Европе. О бабушке, всю жизнь прожившей в этом доме. О маме, приехавшей работать в биолаборатории из-за денег. Об отце, которого она сначала не понимала: зачем он уехал в Донецк? А потом оценила за смелость. О знакомстве с Могилой, показавшемся ей идеальным мужчиной. Его лестном внимании, ухаживаниях. И роковом дне, когда ее мир рухнул.

— Маму и бабушку он убил здесь. Зарезал ножом. Их выволокли за ноги, как скотину, и закопали в скотомогильнике. Потом он убил папу, а меня… Меня спас. Так он говорит, спас! — Голова Евы падает на руки, она горько плачет.

Суп сварен. Я выключаю плиту, сажусь рядом. Жду, когда девушка выплачется. Ева поднимает заплаканное лицо. Красные глаза смотрят на меня сквозь спутанные волосы:

— Там много трупов. Сечевцы испытывали вирус на русских и украинцах. Тела свезли в скотомогильник.

— Откуда знаешь про трупы?

— Сама видела. И девочку цыганку, еще школьницу. Она здоровая была, ее Чеснок к себе увел, а потом тоже…

— Что тоже?

— Убил! А Талер, его верный пес со свастикой на шее, увез и закопал. Я видела ее: такой ужас! Разрезали, распотрошили.

Я недоумеваю:

— Девочку цыганку. Зачем?

— Для опытов. Мама рассказывала, что американцы из биолаборатории были довольны.

Рассказ Евы — информационная бомба, но кроме слов нужны доказательства. Биолаборатория и скотомогильник охраняются, а местечко, где проводились испытания на людях, вряд ли.

— Ева, ты знаешь, где именно испытывали вирус?

— Не помню. Где-то недалеко. Могила ездил на зачистку и одним днем вернулся.

Я протягиваю ей салфетку и обдумываю информацию. Пленный Коршунов, биолаборатория, вирус, испытания на людях, растерзанные трупы. А за всем этим Могила, Чеснок и довольные американцы.

— Ты хочешь отомстить Могиле?

Ева вытирает щеки и во все глаза смотрит на меня:

— Дадите пистолет?

— Есть другой способ. Втереться в доверие и уже потом…

Глава 36

Охранник внутренней тюрьмы курил на пороге котельной. Железная дверь за ним была распахнута. Подошедший Могила узнал парня, которого после колкого словца Евы все звали Адамом, и отчитал постового:

— Дверь в изолятор должна быть закрыта.

— А то шо? — лениво спросил охранник, не выпуская сигарету.

Адам был из тех, кто не признавал в беглом москале настоящего начальника. Да и ревность в парне взыграла: гарна украинска дивчина досталась москалю, а не бравому хлопцу.

Могила решил не переть на рожон, спросил по-свойски:

— Как наш пленный?

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет и на органы пойдет.

Адам криво усмехнулся, сделал последнюю затяжку и отбросил окурок. Эти сигареты ему принесла Ева, как и обещала. Значит, есть еще шансы.

Офицер указал:

— Мне допросить пленного. Открой дверь.

Зазвенели ключи, лязгнул засов камеры. Коршунов на нарах качал пресс. Могила убедился, что пленнику далеко до его фигурных кубиков на животе. Он и в этом лучший!

— Сядь, Коршун! — приказал Могила.

Коршунов подчинился. Дождался, пока надзиратель закроет дверь, они останутся вдвоем, и спросил:

— Я свободен?

— С чего это?

— Слышал, стреляли. Похоже на звук снайперки.

— А теперь меня послушай, слухач. Со снайперкой ты угадал, но Светлый Демон не выполнила заказ.

Коршунов стиснул руки, ссутулился, бросил взгляд исподлобья:

— Еще есть время.

— Осталось немного.

— Она выполнит, — твердо произнес Коршунов.

— Уверен?

— Она выполнит, — повторил Коршунов. — Вопрос в другом. Как ты меня отпустишь?

Могила заложил руки за спину, приподнялся и опустился на носочках. Честно признался:

— Это будет непросто.

— Так и знал, что обманешь!

— Я — нет.