«У тебя есть тайна, Лена», — подумал я, аккуратно выруливая с территории поселка. — «И судя по тому, что рисует мой интерфейс, эта тайна сжирает тебя заживо. А твой муж, великий и ужасный Олег Константинович, даже не замечает, что его главная витрина вот-вот разлетится на осколки.»

Глава 15

«Киа» катилась по разбитому полотну улицы Российской. Елена так и сидела неподвижно, а я старался не дышать слишком громко. Мой интерфейс, этот мой проклятый и благословенный навигатор по чужим эмоциям, сегодня сошел с ума.

Вокруг Дроздовой бурлил сложнейший коктейль, который я пытался расшифровать, вглядываясь в зеркало заднего вида. Основной фон — ярко-розовый, почти светящийся. Это была нежность, но не та, что связывает супругов после двадцати лет брака. Этот поток бил вовне, куда-то в пространство за пределами машины. И тут же, переплетаясь с розовым, накатывала болотно-зеленая муть. Густая и давящая вина — такая бывает у людей, которые чувствуют, что проваливаются в трясину по самую грудь и уже не надеются выбраться. Сквозь это месиво ритмично, как метроном, пульсировал серый страх. Это не была вспышка испуга, а скорее хронический фон её жизни. А на самом дне, тонкой, едва заметной нитью, поблескивала серебристая надежда.

На соседнем сиденье у Елены лежал пакет из «Детского мира». Она придерживала его за ручки так бережно, будто там покоились хрустальные туфельки Золушки. Из приоткрытого края торчал характерный уголок упаковки подгузников. Размер ноль-три месяца. Память Викторова, привыкшая хранить досье на всех значимых игроков, моментально подкинула справку: у Дроздовых двое детей, четырнадцать и семнадцать лет. Ползунки для них сейчас — такая же нелепость, как снегоступы посреди Сахары.

Я вел машину молча. Не включал радио, не пытался завязать дежурный разговор о погоде или пробках. Просто создавал вакуум. Вакуум, в котором эта женщина могла наконец-то почувствовать себя невидимой, не женой депутата, не объектом наблюдения, а просто пассажиркой. Я видел через интерфейс, как розовая нежность в её ауре начинает пульсировать всё ярче, чем ближе мы подъезжали к цели. Словно человек в лютый мороз наконец-то увидел вдалеке огонек костра.

Мы уже сворачивали к тридцать второму дому — типичной серой хрущевке с облупившейся краской на козырьках подъездов, когда Елена вдруг заговорила. Голос её прозвучал хрипло.

— Вы всегда такой молчаливый? — Она не повернула головы, продолжая смотреть в окно на серые сугробы.

В этом вопросе сквозила странная настороженность. Видимо, она привыкла, что любой человек в её окружении либо пытается угодить, либо лезет с расспросами, или чего хуже — докладывает мужу о каждом её шаге.

— Когда нужно — да, — ответил я, коротко и без лишних интонаций.

Интерфейс моментально выдал мощную волну благодарности. Она была такой неожиданной и концентрированной, что я на секунду потерял фокус, едва не притеревшись к бордюру. Чистое и прохладное облегчение. Ей просто нужно было, чтобы от неё ничего не хотели.

Елена вышла у третьего подъезда. Она не оглядывалась, но шла стремительно, почти бегом, прижимая пакет к себе. Я проводил её взглядом, пока тяжелая железная дверь не захлопнулась с характерным гулким звоном. В голове моментально выстроилась логическая цепочка. Хрущевка. Подгузники для новорожденного. Тайные визиты. Скрываемая от мужа нежность. Гипотеза напрашивается сама собой: тайный ребенок. Свой? Чей-то еще? Если Олег Константинович об этом не знает, то я только что нащупал его ахиллесову пяту. Самую уязвимую точку в его броне из мандатов и связей.

Я не собирался торопить события. Здесь нельзя было лезть напролом. Нужно просто наблюдать и ждать, когда плод созреет и упадет в руки.

* * *

Вечером я сидел на кухне, допивая уже остывший чай. В хрущевке было тихо, только снизу доносились приглушенные звуки телевизора. Я думал о том, как странно пересекаются наши траектории. Я — Макс Викторов, запертый в оболочке Гены Петрова, веду двойную игру, меняя маски и роли. И эта женщина в дорогом пальто, заходящая в обшарпанный подъезд, тоже прячет кого-то другого внутри своего фасада. Это делало нас почти союзниками, хотя она об этом даже не подозревала.

Телефон в кармане завибрировал.

Сообщение от «Люда Дубки».

«Геночка, а может в выходные приедешь? Я пирожки испеку с мясом! ❤️»

Я закрыл глаза, чувствуя, как на губах появляется горькая усмешка. Моя реальность окончательно превратилась в безумный винегрет. Шпионский триллер с Дроздовым, бизнес-драма с Валерией, мистика интерфейса и этот неумолимый провинциальный ситком с блинчиками и пирожками. Ни один сценарист в здравом уме не решился бы смешать такие ингредиенты.

Перед тем как провалиться в сон, я привычно подвел итог в уме. Сорок семь клиентов за неделю. Выручка идет по графику, даже с опережением. Семён пока затих, поджав хвост под присмотром следователя. Дроздов ушел в глухую оборону, зализывая раны после статьи в газете. Но спокойствие было обманчивым.

Серебристая «Киа», про которую говорила Тамара Ильинична. Елена Дроздова и её тайна на улице Российской. Потерянное двенадцатое слово из seed-фразы. И самое главное — Каспарян.

* * *

Полдень застал меня в гараже. Толян возился под «Логаном», выбивая молотком шаровую, а клиент сидел на складном стуле у стены, медленно потягивая кофе из пластикового стаканчика, не отрывая взгляда от своего телефона. Обычный рабочий день, где запах машинного масла смешивался с дешевым растворимым кофе, а компрессор в углу бокса тихо постанывал, нагнетая воздух.

Шум мотора я услышал раньше, чем увидел саму машину. BMW ×5, тонированный так, что стекла походили на зеркальные плиты. Он влетел на парковку резко и неожиданно, с наглостью человека, привыкшего, что перед ним дорогу уступают без вопросов. Я посмотрел на ворота.

Водительская дверь распахнулась, и из салона выскочил молодой мужчина. Лет тридцати, не больше. Короткая стрижка, кожаная куртка с претензией на стиль, но на два порядка дешевле, чем у того же Семёна. Кроссовки «Баленсиага» (подделка, я вижу кривой шов на носке), на запястье болтается массивный «Ролекс» (тоже явная подделка). Но главное было в глазах. Дерзость, граничащая с отчаянием. Он шел к нам, как боксер, который знает, что его сейчас нокаутируют, но обязан выйти в ринг, чтобы не потерять лицо.

Интерфейс взорвался раньше, чем он успел открыть рот.

Мелкая красная рябь на поверхности. Это не была глубокая ярость, нет. Это были понты. Блеф. Привычная агрессия шпаны, которая выросла на районе и привыкла решать вопросы громким голосом и кулаками. Но прямо под этим красным слоем, почти смешиваясь с ним, бурлил грязно-серый страх. Плотный и густой, въевшийся в