ответил я без колебаний. — Число, которое напоминает, что любая точность — лишь приближение к истине.

Одна треть. Бесконечная периодическая дробь. Ответ, который выглядит простым, пока не начинаешь его записывать в десятичном виде. И тогда он тянется в бесконечность, никогда не достигая точного значения. Я выбрал его как символ всей нашей работы: вечное стремление к идеалу, который по определению недостижим, но от этого не менее реален.

Павел прикрыл глаза. Мягко и медленно, как человек, принимающий удар, к которому готовился очень долго, но все равно пропустил. Его губы беззвучно шевельнулись. Эта странная задумчивость длилась всего несколько секунд.

Спохватившись, он резко, почти грубо, схватил меня за локоть и потянул еще глубже, к самой дальней полке, где стояли толстые тома энциклопедий, которые явно не брали в руки годами.

— Это… невозможно, — выдохнул он. Шепот был едва слышен. — Как?

Я посмотрел на него снизу вверх, а потом произнес тихо, быстро и деловито:

— Детали позже. Лавка под наблюдением?

Переключение было мгновенным. Я видел, как эмоции, бушевавшие в глазах Павла всего секунду назад, ушли, придавленные чем-то более тяжелым и привычным: инстинктом самосохранения.

— Возможно, — ответил он, и голос его звучал теперь жестко и собранно. — Да, здесь нельзя. Не сейчас.

— У меня есть место. Незасвеченное и защищенное.

Павел посмотрел на меня с той настороженностью, которая свойственна людям, слишком долго жившим в мире, где каждое предложение помощи может быть ловушкой. Его брови сошлись к переносице, скулы нервно сжались.

— Где?

— Васильевский остров. Тучкова набережная, дом пятнадцать. Сгоревший полуразрушенный склад. Западная стена, третий слева от угла гранитный блок. Он на шарнирах. Чтобы открыть, надо нажать вниз и на себя.

Павел замер. Я чувствовал, как работает его мысль, быстро и лихорадочно перебирая варианты. Тучкова набережная. Сгоревший склад. Гранитный блок на шарнирах. А вдруг это ловушка?

Паранойя опытного конспиратора взяла верх.

— То есть ты хочешь, чтобы я вот так просто отправился в какие-то развалины⁈ — прошипел он, и в его шепоте промелькнули нотки подозрения. — Не знаю, кто ты такой, но…

Я перебил его. Мягко, но непреклонно. Тем самым тоном, которым когда-то останавливал паникующих перед экзаменами студентов и бунтующих коллег на ученых советах.

— Павел, кто научил тебя проверять резонанс контура не приборами, а кончиками пальцев?

Он вздрогнул. Я продолжил, не давая ему времени на новые сомнения.

— Кто сказал, что лучший тестер неисправностей — это не бездушный инструмент ремесленника, а верно направленное любопытство ученого?

Еще один удар. Еще одна деталь, которую невозможно выудить из учебников или доносов. Потому что этих слов не было ни в одной лекции, ни в одной записи. Они были сказаны мной в мастерской, вечером, за чашкой остывшего чая, когда Павел после двенадцати часов работы наконец нашел неисправность в эфирном контуре, которую четверо опытных инженеров искали неделю. Нашел просто проведя кончиками пальцев по обмотке и почувствовав, где нить вибрирует неправильно. Я тогда удовлетворенно поставил чашку на стол и произнес эти слова.

— Там, внутри, моя старая лаборатория, — продолжил я, и теперь мой голос стал тяжелее и весомее. — Место, где ты сможешь работать, не опасаясь, что за тобой придут.

Пауза.

— Или ты хочешь и дальше прятаться по норам, как загнанная мышь?

Последнюю фразу я произнес без жестокости и без презрения, но с усталой, бесконечной печалью человека, который видит, во что превращается его лучший ученик. Загнанная мышь. Так долго нести в себе знания, способные изменить мир, и в итоге клеить чужие книжные корешки в полутемной лавке на Сенной.

Павел ничего не ответил, лишь вновь впился в меня долгим и пристальным взглядом. Его глаза метались по моему лицу и искали то, что нельзя подделать. И я почему-то был уверен, что он обязательно это найдет.

Потому что есть вещи, которые не зависят ни от тела, ни от возраста, ни от голоса. Есть нечто, назовите это волей, характером, сущностью, что проступает сквозь любую оболочку, как чернила сквозь промокашку. Стальная, терпеливая, непреклонная воля. Усталая мудрость, которой не бывает у детей.

Не прошло и минуты, как я понял, что он наконец-то это заметил. Заметил неутомимую энергию, которая лежала поверх всего остального. Энергию человека, который пережил собственную смерть и обнаружил, что по ту сторону нет покоя, а есть только новая работа.

Это невозможно подделать. Никакой актер, никакой провокатор из Третьего отделения не смог бы вложить в глаза ребенка этот огонь неутомимой деятельности. Для этого нужно было прожить жизнь Константина Радомирского.

Павел сдался.

Я видел, как это произошло: плечи, стянутые узлом напряжения, чуть опустились. Нервно сжатая челюсть расслабилась. Он коротко и резко кивнул.

— Дом пятнадцать. Гранитный блок. Хорошо.

— Завтра, — сказал я. — В это же время. Приходи один. Если почувствуешь слежку — отбой. Попробуем ровно через неделю.

Павел кивнул снова. На этот раз гораздо уже увереннее.

— Завтра. Шестнадцать часов. Один.

Он секунду помолчал, и добавил:

— Если не получится или сорвется, — голос Павла приобрел ту холодную деловитость, которая приходит, когда эмоции окончательно загнаны в клетку и за дело берется профессионал, — сигналом будет белый платок в руке нищего у Поцелуева моста.

Я поднял бровь. Не потому что метод был плохим. Напротив. Нищие у Поцелуева моста сидели всегда, в любую погоду, как часовые на бессменном посту. Но вот белый платок в грязной руке — это необычно. Бросающаяся в глаза деталь, которая ничего не значит для постороннего глаза и абсолютно однозначна для того, кто знает, что искать. Классика конспирации.

— Договорились, — кивнул я. — Теперь вернемся к книгам.

И вот тут предстояло сделать самое трудное.

Надо было вновь стать мальчиком, обычным приютским сиротой.

Я видел, как Павел борется с той же непростой метаморфозой. Как он выпрямляется, одергивает фартук, проводит ладонью по лицу — жест, стирающий все, что было секунду назад, возвращающий на место маску переплетчика Елагина, тихого, усталого, ничем не примечательного мастерового. Он сделал полшага назад, взял с полки первый попавшийся томик, повертел в руках и заговорил — громко, нарочито буднично, чтобы Иван Кузьмич за прилавком слышал каждое слово:

— Вот, гляди. Если хочешь помимо переплетных работ что-то еще, то это как раз то, что надо. Для приюта тебе ничего дорогого не нужно. Вот этот сборничек, басни Крылова позапрошлогоднего издания, вполне подойдет. Переплет простой, картон с холстом, но сделан крепко. Десять