Старик хмыкнул и пожевал губами.

— Переплет — это не ко мне. Я тут просто торгую. Но…

Он повернул голову в сторону дальнего угла, туда, где сгустился полумрак, и повысил голос:

— Павел! Тут клиент спрашивает.

Сначала я увидел его фигуру. Человек сидел за столом, склонившись над работой, и его силуэт почти сливался с книжными стеллажами за спиной. Услышав свое имя, он поднял голову, потом встал и шагнул к свету.

Ему было за тридцать. Может, тридцать два, тридцать три. Лицо — вытянутое, с глубокими вертикальными складками у рта, какие бывают у людей, привыкших крепко сжимать челюсти. Густые, коротко стриженные волосы. Темные мешки под глазами от хронического недосыпания. Но руки — на них я посмотрел в первую очередь — были те же. Длинные, сухие, сильные пальцы с набитыми мозолями на подушечках.

Он был одет просто: серая рубаха, поверх — кожаный фартук с карманами.

— Слушаю, — Павел вопросительно взглянул на меня.

— Простите, — ответил я, чуть понизив голос и изобразив ту степень почтительного смущения, которая уместна для подростка, обращающегося к взрослому мастеру. — Мне сказали, что здесь работает мастер по медным застежкам на окладах. Нам бы для книги, которую часто используют. Псалтирь. Каждый день открывают и закрывают, застежки не выдерживают.

Павел прошелся по мне равнодушным взглядом мастерового, оценивающего не человека, а заказ.

— Медные не ставят, — произнес он тем же бесстрастным голосом. — Латунь или серебро. И книга от этого только тяжелеет. Для Псалтири, которую берут в руки каждый день, лучше кожаные хлястики с костяными пуговицами. Дешевле и практичнее.

Иван Кузьмич за прилавком согласно кивнул — мол, видишь, мальчик, мастер знает свое дело — и вернулся к своему гроссбуху. Для него разговор был окончен: клиент отправлен к подрядчику, дальше пусть сами договариваются.

Я выдержал паузу подольше.

Мне нужно было, чтобы Иван Кузьмич окончательно перестал слушать, уйдя с головой обратно в столбцы цифр. Чтобы окружающий мир сузился до двух человек — меня и Павла.

А потом я посмотрел ему прямо в глаза.

Не как мальчик смотрит на мастерового или клиент на исполнителя. Я посмотрел на него так, как недавно смотрел Константин Радомирский на своего бывшего ученика. Спокойно. Прямо. С той мягкой, уверенной серьезностью, которую невозможно подделать.

И еще я постарался изменить голос.

Не полностью, конечно. Тембр так и остался мальчишеским, его не изменишь. Но интонацию. Ритм. Мелодию фразы. То, что отличает живую речь от простого набора слов.

— Вес — не недостаток, — произнес я негромко, отчетливо и ровно. — Это признак основательности. Помнится, как однажды мы взвешивали облако ртути, чтобы рассчитать давление пара в закрытом сосуде.

Секундная пауза.

— Получилось три с половиной унции отчаяния и грамм надежды.

Тишина.

В лавке Старый фолиант стало так тихо, что я услышал нервное потрескивание фитиля в масляной лампе над столом Павла. Услышал, как Иван Кузьмич перевернул страницу гроссбуха.

Павел не двигался.

Он стоял передо мной, и я видел, как это происходит — как фраза проходит сквозь его сознание. Сначала — первый слой, поверхностный: странные слова, не относящиеся к переплету. Потом — второй: знакомый оборот, что-то из прошлого, какое-то далекое эхо. И наконец — третий: ясное воспоминание, словно удар электрическим током.

Облако ртути. Абсурдная задача, которую я давал каждому новичку в первые дни учебы. «Рассчитайте массу облака ртути при комнатной температуре и нормальном давлении в сосуде объемом сто кубических сантиметров». Бессмыслица. Ртуть при комнатной температуре не образует облака. Любой грамотный студент сказал бы это через минуту. Но задача была не в ответе. Задача была в том, чтобы увидеть, как человек реагирует на невозможное. Отбрасывает? Злится? Или начинает думать — а что, если?..

А «три с половиной унции отчаяния и грамм надежды» — это был ответ самого Павла. Ответ, над которым он практически не думал. Когда все остальные новички еще пыхтели над вычислениями или сердито заявляли, что задача не имеет решения, тихий Павел Елагин поднял руку и выдал это — спокойно, без улыбки, глядя мне прямо в глаза. И тогда, впервые за несколько последних курсов, я от души рассмеялся.

Это стало нашей шуткой. Нашим паролем. Нашим способом сказать друг другу: «Я помню, кто мы такие и к чему стремимся».

Услышав эту до боли знакомую фразу, Павел побелел…

Глава 18

В его взгляде промелькнула целая гамма чувств. Вначале проступило недоверие, острое и холодное, как лезвие ножа. Затем паника, животная, инстинктивная, паника человека, чей самый тщательно охраняемый секрет вдруг произнесен вслух посторонним. И за паникой надежда. Такая хрупкая и такая яростная, что на нее было больно смотреть.

Но Павел не выдал себя.

Вот что значит работа в подполье. Там, где одно неосторожное слово — это не выговор и не штраф, а кандалы, этап и рудник. Павел едва заметно дернулся и замер. Потом медленно выпрямился. Когда он повернулся к владельцу лавки, его голос звучал относительно ровно:

— Иван Кузьмич, я, пожалуй, прервусь. Помогу мальчику выбрать материал для переплета. Покажу, что у нас есть из кожи.

Старик за прилавком даже головы не поднял.

— Угу, — буркнул он, не отрываясь от гроссбуха. — Только в долг ничего не давай. С приютских спросу нет.

— Разумеется.

Павел шагнул ко мне, и я увидел, чего ему стоило это движение. Ноги слушались плохо. Он слегка покачнулся, как человек, вставший после долгой болезни. Потом положил мне руку на плечо и развернул в сторону дальних стеллажей, в самый темный угол лавки.

Хватка на моем плече была железной. Павел вел меня мимо стеллажей, мимо стопок неразобранных книг, мимо рулонов кожи и холста, и каждый его шаг был подчинен единственной цели: увести меня как можно дальше от чужих ушей.

Мы остановились у самой стены, между двумя шкафами, набитыми ветхими фолиантами. Павел снял руку с моего плеча, повернулся и уставился мне в лицо с таким выражением, которое я за всю свою прежнюю жизнь видел, может быть, дважды. Так смотрят, когда мир, казавшийся таким устойчивым, вдруг начинает рушиться.

— А чтобы рассчитать этот вес, — прошептал Павел, и голос его уже не дрожал, а скрипел, как несмазанная петля, — какой брали коэффициент перехода от фантазии к формуле?

Контрольный вопрос. Вторая часть кода, которую знали только мы с ним.

— Ноль целых, триста тридцать три в периоде, —