А этот псих был уже весь в крови, но продолжал биться.

— Вот же идиот! — зло рявкнула я, и рванула к первой попавшейся двери, чтобы остановить этого психа, пока он не убился об мой трон.

Представила большой тронный зал, дернула ручку на себя и вывалилась прямо в центр зала, успев выставить перед собой скипетр, как щит.

— А ну стоять! — мой голос, усиленный магией, хлестнул по залу, как ледяной кнут.

Корунг замер на полпути к трону. Его белоснежная шерсть была запачкана кровью — то ли своей, то ли чужой, глаза горели безумным алым огнём. Он медленно повернул ко мне огромную волчью морду, и я физически ощутила волну исходящей от него ярости.

— Королева, — прорычал он, и в этом рыке не было и намека на почтение. — Наконец-то ты явилась. Убери свою игрушку. Я пришел говорить с тобой, а не с куском льда.

Трон за моей спиной угрожающе заскрипел, щит засветился ярче.

— Ты пришел крушить мой замок, — холодно ответила я, медленно приближаясь к оборотню, который ростом был, как здоровенный бык. — И говорить со мной, стоя на окровавленных лапах? Не тот способ произвести впечатление, Корунг.

Он оскалился, но вдруг… изменился. Прямо на глазах огромный волк начал трансформироваться. Это было завораживающе и жутковато — кости хрустели, мышцы перетекали, шерсть втягивалась в кожу. И через несколько секунд передо мной стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, абсолютно голый и весь в крови.

Но его это, кажется, нисколько не смущало.

— Так лучше? — усмехнулся он, разведя руки в стороны. — Или тебя смущает нагота? Я слышал, ты у нас любительница разнообразия.

Я сжала скипетр, сдерживая желание запустить им в нахала.

— Ты зачем пришел? — повторила я жестко. — И почему ты в крови? Кого-то убил? Надеюсь, это не олени?

— Олени? — он наигранно прижал руку к груди. — Обижаешь, королева. Эти тровоядные трусы сразу же сбежали, как только появилась возможность.

— Тогда чья это кровь? — нахмурилась я.

— Это кровь врагов, которые посмели усомниться в твоей силе после того, как увидели тебя здесь и почувствовали аромат твоего страха и нерешительности. Я решил напомнить кое-кому из наглецов, что Снежная Королева не стала слабее.

Я опешила. Он что, защищал мою честь? Вот так, по-своему, по-звериному?

— Я не просила тебя об этом, — ответила я, но тон смягчился.

Самую малость.

— Ты и не должна просить, — Корунг сделал шаг ко мне, потом еще один. — Это долг каждого, кто называет себя твоим подданным. — Он приблизился настолько, что я почувствовала запах крови и пота, и вдобавок — странный, дурманящий аромат мороза и хвои. — Но я пришел не только за этим.

— А за чем? — я старалась не отступать, хотя от его близости по спине пробежали мурашки. Что-то в нём было… дикое. Неприрученное. В отличие от моих ягуаров, которые носили в себе тепло, Корунг был чистой стихией. Почти, как я…

Он склонил голову, разглядывая меня. Его глаза, всё ещё с вертикальным зрачком, прошлись по моему лицу, задержались на губах, скользнули ниже по шее, к ключицам.

— Ты теперь другая, — тихо сказал он. — Когда уходила — была человеком. Слабым. Запутанным. А теперь… я чувствую твою силу. Она манит. — Он глубоко вдохнул воздух рядом с моим плечом, и я вздрогнула. — И пахнешь ты теперь… как истинная.

— Корунг, — предупреждающе начала я, но он не слушал.

— Моя стая погибла, — вдруг выпалил он, и в его голосе прорезалась горечь. — Почти все. Остался только молодняк… — он осекся и сжал кулаки, и кровожадной улыбкой добавил: — Но враги тоже все повержены.

— Мне… жаль, — только и смогла сказать я, не представляя, что говорить еще, потому что даже не подозревала, что подобная трагедия может произойти.

Но затем вспомнила, что такое иногда случалось. Редко, но всё же… Оборотни делили иногда территорию и вот так жестоко выходили на смертный бой. Отец никогда не вмешивался, да и мне не давал это делать, называя это естественным отбором. В таких суровых условиях, как на Южном или Северном полюсах выживают, только сильнейшие. Жестоко, но такова реальность.

— Мне тоже, — осклабился Корунг. — Они были славными воинами. Но все это уже не важно. Потому что теперь я вижу тебя. Сильную. Властную. И я смотрю на тебя и думаю: а почему, собственно, эти три кота должны быть единственными, кто греется у твоего трона?

Я моргнула, осознавая, куда он клонит.

— Ты предлагаешь себя в качестве четвертого? — уточнила на всякий случай.

— Я предлагаю себя в качестве первого, — сверкнул глазами Корунг. — Эти трое получили тебя по недоразумению. Ты была слаба и не помнила себя, а они просто оказались рядом. Я же слышал о тебе настоящей. Той, что замораживала целые армии и не моргала. Он кивнул в сторону выхода, видимо намекая на мой город ледяных скульптур. Ту, что могла уничтожить одним взглядом. Мне нужна такая королева.

Кажется, злодейская сущность внутри меня заинтересовалась словами оборотня. А вот человеческая наоборот ужаснулась.

— Я изменилась, — отрезала я, а сама почему-то ощутила прилив… легкого возбуждения от его фраз. — К тому же у меня есть уже трое мужей. И я являюсь их истиной.

Корунг усмехнулся, и эта усмешка была пугающе хищной.

— А если я скажу, что могу дать тебе то, чего они дать не могут?

— И что же? — не удержалась я.

Он сделал ещё шаг. Теперь, между нами, не осталось расстояния. Я чувствовала жар его тела, хотя вокруг был ледяной воздух зала.

— Свободу, — прошептал он. — От их опеки. От их нежности. От этой тюрьмы, в которую они тебя заточили своей любовью. Я не буду смотреть на тебя, как на божество. Я буду смотреть, как на равную. И брать тебя так, как заслуживает истинная королева — сильно. Жестко. Без оглядки на то, не сделаю ли тебе больно.

У меня перехватило дыхание от такой наглости. И в то же время… где-то в глубине, в самой тёмной части души, что-то отозвалось на его слова.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я.

— Возможно, — легко согласился он. — Но сумасшествие — это единственное, что остаётся, когда теряешь всё. Кроме желания обладать той, кто сильнее тебя.

Его рука легла мне на талию. Резко. Властно. Я могла бы остановить его, заморозить на месте, превратить в статую — но почему-то не сделала этого. Слишком долго я была человеком. Слишком долго подчинялась правилам. А сейчас, с пробудившейся памятью и силой, во мне просыпалось что-то древнее. Что-то, что жаждало именно такого — дикого, необузданного, опасного. Того, кто, не раздумывая бросился защищать