отключается. Что-то случилось? Я собираю медицинские принадлежности и несу их в другой конец комнаты. Когда я возвращаю неиспользованные бинты в шкаф, дверь справа от меня с грохотом открывается и внутрь входит Сальваторе. Я никогда не видела, чтобы он выходил из пентхауса в чем-то кроме безупречно сшитого костюма или без протеза, но сейчас на нем только спортивные штаны, и он опирается на костыли. Судя по удивленному выражению лица Паскуале, это непривычное явление. Как только взгляд Сальваторе находит меня, он направляется в мою сторону. Он не останавливается, даже когда оказывается почти передо мной, и я ловлю себя на том, что отступаю, пока не упираюсь в стену.

– Сальваторе? – Я поднимаю взгляд на еголицо.

Его глаза прищурены, дыхание учащенное, ноздри раздуваются.

– Я искал тебя, но тебя там не было, – произносит он сквозь зубы. – Ты не покидаешь пентхаус, не предупредив предварительно меня.

– Но я всего лишь этажом ниже.

– Это не имеет значения.

– Я здесь пленница?

– Нет. – В его глазах читается сдерживаемое безумие. – Мне нужно всегда знать, где ты.

Это глупо. Он ожидает, что я буду оповещать его каждый раз, когда захочу покинуть апартаменты? На мгновение мне кажется, что он шутит, но потом я вижу выражение его лица. Он абсолютносерьезен.

– Почему? – спрашиваю я.

– Мне просто нужно. Ты закончила?

– Я хочу еще проведать Кармело.

– Илария придет позже. Она убедится, что с ним все в порядке. Пошли.

Я качаю головой и следую за ним к лифту. Когда мы поднимаемся в пентхаус, он не говорит ни слова. Его странному поведению нет объяснения. Я иду за ним, когда он направляется в свою спальню, и останавливаюсь в дверях.

Сальваторе садится на кровать и развязывает узел на левой штанине своих спортивных штанов. Он поднимает ткань и тянется за протезом, прислоненным к стене. Ему требуется много времени, чтобы надеть его. Гораздо больше, чем должно быть. Раскатать лайнер для протеза всего с одной полноценно работающей рукой – это настоящий подвиг, потому что ткань постоянно выскальзывает из пальцев. Я задавалась вопросом, почему он не надевает протез вечером, после того как примет душ. Наверное, делать это дважды в день слишком хлопотно.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты настаиваешь на том, чтобы я давала тебе знать каждый раз, когда выхожу из пентхауса. Ты ожидаешь, что ирландцы могут попытаться проникнутьв здание?

– Это не имеет никакого отношения к ирландцам. – Он бормочет ругательства, когда лайнер снова выскальзывает у него из пальцев. – И никто не может попасть внутрь здания.

– Тогда почему? Ты думаешь, что я убегу или что-то в этом роде?

Он не отвечает, но продолжает возиться с протезом. Надев его, он встает и подходит ко мне, кладя руку мне на затылок.

– Ты можешь попытаться убежать, – говорит он и приподнимает мою голову, – но всякий раз я буду ловить тебя, Милена.

Он все еще без рубашки, и то, что я нахожусь так близко к нему, еще больше сводит с ума мой и без того неспокойный разум. У этого парня восемь кубиков пресса. Как я могу держать маску равнодушия, когда мои глаза хотят скользнуть к его животу и еще раз сосчитать каждый кубик, чтобы уж наверняка? Я думала, что эта хрень – миф.

– Не мог бы ты, пожалуйста, надеть рубашку?

– Нет. – Он делает еще один шаг вперед, заставляя меня отступить. Его рука, сжимающая мой затылок, скользит вниз, пока не останавливается на пояснице. Тонкие волоски на моей коже встают дыбом, а по всему телу пробегают мурашки.

– Торе?

– Да? – Еще шаг, за ним еще один, пока я не оказываюсь прижатой спиной к стене коридора.

– Почему ты всегда загоняешь меня в угол? – спрашиваю я, пытаясь отвлечься от желания прижать ладони к его груди. – Тебя это заводит, что ли?

– Может быть. Почему бы тебе не проверить? – Он берет мою руку и прижимает ее к своей промежности, я резко втягиваю воздух. Он тверд, как скала.

– Прекрати это сексуальное запугивание, Сальваторе, – бормочу я.

– Не вижу, чтобы ты пыталась вырваться. – Он наклоняет голову, наблюдая за мной, затем проводит пальцем по моей щеке. – Или отпустить мой член, если уж на то пошло.

Я судорожно вздыхаю и быстро отдергиваю руку.

– Скажи мне, Милена, если бы я прямо сейчас запустил руку тебе в трусики, – он скользит правой рукой по моему бедру, ведя пальцем по линии от пупка к поясу моих шорт, – насколько влажной ты бы оказалась?

Мне следует сказать ему, что я оказалась бы сухой, или развернуться и уйти. Или попросить его остановиться. Но вместо этого я прикусываю нижнюю губу и не мигая встречаю его взгляд.

Я медленно расстегиваю первую пуговицу своих джинсовых шорт. Сальваторе наклоняет голову и прижимается своими губами к моим, но это длится всего секунду.

– Следующую, cara, – шепчет он мне в губы, и я расстегиваю еще одну пуговицу. На этот раз он прикусывает мою нижнюю губу зубами и нежно посасывает ее, сводя меня с ума от желания. – Следующую.

Я расстегиваю две последние пуговицы и делаю глубокий вдох, ожидая, что же он сделает. Его палец скользит ниже, пробирается под оборку верха моих трусиков и касается там моего влажного лона.

– Вся промокла. Ты должна была сказать мне, что все настолько плохо, Милена. – Он быстро трет пальцами мой клитор, и мое дыхание учащается. – Почему ты такая чертовски упрямая?

– Я не упрямая, – шепчу я. – Я зла на тебя.

– Можешь продолжать на меня злиться. Я не возражаю. – Он упирается левой рукой в стену у моей головы. – Повернись и положи ладони на стену.

«Нет! Убери его руку и уходи!» – кричит мой мозг. К сожалению, способность разума держать тело под контролем у меня утрачена, потому что я осознаю, что делаю в точности то, что он приказывает мне. В тот момент, когда я поворачиваюсь, он прижимается ко мне всем своим телом, его рука снова скользит в мои трусики, и я едва сдерживаю стон. А может, и нет, потому что с моих едва приоткрытых губ срывается тихое хныканье.

– Мне нравится эта маленькая игра, в которую мы играем. – Его палец толкает, и давит, и кружит, заставляя мой и без того влажный вход становиться еще влажнее.

Когда он давит чуть сильнее, я стискиваю зубы и сдаюсь, хотя и пытаюсь сохранить остатки сопротивления, прежде чем оно вовсе исчезнет. Я что, вскрикнула? Может быть, но из-за того, что я испытываю чувство отделения от собственного тела, вызванное его