и есть. У тебя всегда были проблемы со взаимодействием с людьми, еще с детства. Она слишком молода, чтобы справиться с кем-то вроде тебя.

– Илария, прошу, ты говоришь так, будто я психопат.

Моя мать вздыхает и переводит взгляд на что-то позади меня. Ее взгляд остается прикованным к этому месту на пару минут, и кажется, что она глубоко задумалась.

– Ты мой ребенок, Сальваторе. Я люблю тебя таким, какой ты есть, – говорит она, затем смотрит мне прямо в глаза. – Но мы оба знаем, что для большинства людей ты не подпадаешь под определение нормального человека. Если я права и если ты действительно что-то чувствуешь к этой девушке, ты очень сильно усложнишь ей жизнь. Ты знаешь, что начинаешь вести себя неразумно, когда на чем-то зацикливаешься. Тебе нужно либо контролировать себя, либо объяснить ей определенные вещи. В противном случае она в конце концов сбежит.

– Что, по-твоему, я сделаю?

В кармане ее пальто звонит телефон.

– Хотела бы я знать. Твой мозг устроен по-другому, сынок. Помни об этом. – Она достает телефон и смотрит на экран. – Козимо приехал. Я проверю Алессандро и уйду.

– Интересно, ты утверждаешь, что ненавидишь Коза Ностру, но при этом состоишь в отношениях с одним из моих капо.

– Конечно, я ненавижу ее. Ты чуть не погиб из-за этой гребаной Семьи! – рявкает она, и ее маска вежливости немного сползает. – Я до сих пор не знаю, как ты выжил. Ты не представляешь, что со мной сделало то ожидание в больничном коридоре, когда я молилась, чтобы хирург вышел и сказал мне, что ты будешь жить.

– Я выжил, Илария. И это было семь лет назад.

– Ты выжил, с трудом, но не без последствий, – срывается она, глядя на мою левую ногу, но быстро отводит глаза.

Потеря части моей ноги повлияла на Иларию больше, чем на меня. Она до сих пор не смирилась с этим. Я всегда в обязательном порядке надеваю свой протез, когда она рядом, потому что в последние несколько раз, когда она видела меня без него, она уходила со слезами в уголках глаз. Она пыталась их подавить, но я все равно их видел.

Илария берет свое пальто и сжимает мое плечо.

– Позвони мне, если тебе нужно будет поговорить. Я загляну сегодня вечером, чтобы посмотреть, как дела у Алессандро.

Глава 17

Милена

Я просыпаюсь с ощущением покалывания в основании черепа и сразу понимаю, что за мной кто-то наблюдает. Мне даже не нужно открывать глаза, чтобы понять, что это Сальваторе.

– Который час? – бормочу я.

– Три часа дня.

Боже милостивый, его голос оказывает на мой полусонный мозг еще более пагубное воздействие. Глубокий и сексуальный, он вызывает у меня желание зарыться под одеяло и просто впитывать в себя звучание его баритона. Не слова, а тембр. Интересно, становится ли его голос еще ниже, когда он занимается сексом? Нет, я не собираюсь лезть в эти дебри.

Я несколько раз моргаю, прежде чем полностью открыть глаза, и вижу Сальваторе, прислонившегося плечом к дверному косяку, рукава его черной рубашки закатаны до локтей, а две верхние пуговицы расстегнуты.

– Ты проверил, как там ребята?

– Да. Они в порядке. – Он смотрит на Курта, который свернулся калачиком на подушке у меня над головой. – Ты знаешь, что твой кот спит, закидывая хвост тебе на лицо?

– Он делает это с самого начала. Я пыталась заставить его спать у меня в ногах, но это не сработало.

– Тебе нужно попробовать еще раз.

– Почему?

– Потому что, когда ты переедешь в мою комнату, я не хочу, чтобы этот кот лежал на моей кровати.

– Я не планирую переезжать в твою комнату.

– А я планирую, Милена.

Он уходит, а я сжимаю бедра, ненавидя себя за желание проводить каждую ночь в его постели.

Я вспоминаю случай в лифте и то, как приятно было чувствовать себя прижатой к его телу, его член, прижимающийся к моей киске. От одной мысли о стоне, который мне пришлось подавить, меня выворачивает наизнанку. Я изо всех сил стараюсь не поддаваться желанию побежать за ним и прыгнуть в его объятия. Вместо этого я иду в ванную, чтобы вымыть голову.

Взяв душевую лейку, я опускаю ее, заставляя струю воды пульсировать у моей киски, и ввожу палец свободной руки в свое ноющее лоно. Я позволяю волнам удовольствия захлестнуть меня, дрожа от восторга, пока представляю Сальваторе передо мной, его палец во мне вместо моего собственного. Я кончаю со стоном.

* * *

Пока я ем свой поздний обед, я отправляю сообщение Бьянке, спрашивая, что у нее нового. Я также пытаюсь дозвониться до Андреа, но она не отвечает. Сальваторе нигде не видно. Он, вероятно, либо спит, либо у себя кабинете составляет план мести ирландцам. Покончив с едой, я направляюсь в лазарет, чтобы проведать раненых.

Кивнув дежурной медсестре, наводящей порядок в шкафчике с лекарствами, я подхожу к Алессандро, который лежит на кровати в дальнем конце палаты. Он что-то листает в своем телефоне, но когда я подхожу, опускает его.

То, как он сверлит меня взглядом, ужасно тревожно. Он как будто анализирует каждое мое действие и реакцию. Выражение его глаз говорит о том, что он готов ко всему, и я заметила, что он делает так со всеми. То, как он так пристально наблюдает за людьми, нервирует.

Однажды я встретила другого мужчину, ветерана войны, который вернулся из своей пятой командировки в Афганистан, и у него был почти такой же взгляд. Он вел себя так, будто все еще находился на вражеской территории, готовый сражаться с мятежниками, прячущимися за каждым углом.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, проверяя капельницу. Он не отвечает, а просто наблюдает за тем, как я меняю пакет с физраствором и делаю пометку в карточке, лежащей в изножье кровати.

– Нормально, – наконец произносит он.

– Ой, – театрально хмурюсь я. – Он разговаривает.

Алессандро одаривает меня еще одним из своих мрачных взглядов, затем берет телефон и продолжает листать. Я закатываю глаза и направляюсь к соседней кровати.

Я меняю повязку на бедре Паскуале, когда в моем заднем кармане начинает вибрировать телефон. Это, вероятнее всего, Андреа, поэтому я позволяю аппарату звонить и дальше и продолжаю перевязывать рану. Однако едва звонок прекращается, как начинается еще один. Я закрепляю повязку и достаю телефон. На экране высвечивается имя Сальваторе.

– Где. Ты? – выпаливает он, как только я беру трубку, его голос мертвенно тих.

– На одиннадцатом этаже. А что?

Он