— Какая? — спрашиваю я. Мои губы касаются его кожи. Он выдыхает.

— Я даже не знаю.

В его глазах пляшут искорки, но голос охрипший и голодный. А затем его пальцы вплетаются в мои волосы, и я начинаю сосать в ровном ритме, который он задает сам. Скорость и глубина — только его выбор. Короткий момент привыкания к его размеру, к тому, как его руки отдают команды, к тому, как легко было бы им подавиться.

— Смотри на меня, Скарлетт.

В голове — легкое, мягкое пространство. Белье такое мокрое, что его придется отдирать от кожи. Это всё, о чем я просила. Может, не вслух, но вряд ли я смогу объяснить, какое удовольствие мне доставляет узнавать, что ему нравится.

Но Лукас понимает. Его взгляд мечется между моими губами и глазами — он понимает всё, что здесь происходит. — У тебя так хорошо получается.

Его акцент становится сильнее, таким же тяжелым, как скольжение его члена по моему языку. — Я много об этом думал, и картинка была классной, но, Иисусе…

Один палец очерчивает мою щеку изнутри, там, где он упирается в нее моим ртом. Он бормочет что-то по-шведски — хрипло, яростно и определенно очень грязно; в этом отчаянии языковой барьер просто рассыпается. — Тебе же это нравится, да?

Он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы я могла ответить. — Да.

Его бедра под моими руками напрягаются, будто он хотел услышать это так же сильно, как я — сказать.

Челюсть немного ноет, но я почти не чувствую этого, когда он произносит: — Это хорошо. Потому что ты выглядишь потрясающе с моим членом во рту.

Он снова толкается в меня, и, возможно, это мое истинное призвание, потому что теперь он грубее, толчки глубже и уже не такие сдержанные. Он слишком крупный, чтобы вытворять что-то порнографическое, но он готов пробовать, и позволяет мне делать то же самое. Головка упирается в мою щеку, затем продвигается дальше, пытаясь нащупать путь к горлу.

— Не волнуйся, мы… ох, бля… мы над этим поработаем. Ты молодец. Тебе так хорошо со мной, — подбадривает он меня, когда мне не хватает опыта, чтобы полностью расслабиться. Он говорит так, будто именно этого и хотел.

Моих стараний.

И я стараюсь. Легкий толчок навстречу, будто я могу вместить его в себя одной силой воли — и это, должно быть, застает его врасплох. Снова шведские слова, его рука на моем затылке подрагивает, он на грани.

— Блять, Скарлетт…

На секунду я уверена, что он будет смотреть мне в глаза до конца. Но за миг до того, как оргазм накрывает его, он зажмуривается, запрокидывает голову, и этот его потерянный вид заставляет меня застонать, не выпуская его из рта. Он сжимает мое лицо с двух сторон, и я верю, что в какой-то вселенной я могла бы кончить только от этого — от того, как сильно ему нравится, от осознания, что я сделала это для него. Легкость от того, что я в своем теле, а не в своей голове.

Я стараюсь сглатывать, работаю мышцами, но его слишком много, поза неудобная, и Лукасу приходится большим пальцем втирать остатки семени мне в рот. Он делает это медленно, терпеливо и тщательно; у него стеклянный взгляд и покрасневшие веснушки, и каждый раз, когда я посасываю подушечку его пальца, он издает тихие стоны и что-то на чужом языке, что звучит просто идеально.

Я взвинчена. Я парю. Я горю. Он поднимает меня так, будто я вешу меньше перышка, и усаживает на край лабораторного стола. Я почти — почти — осознаю, что происходит вокруг: резкие химические запахи лаборатории, стальные бицепсы Лукаса вокруг меня, его тяжелое дыхание.

Я когда-то читала, что лучшие спринтеры не делают ни одного вдоха за весь заплыв. Что-то там про неэффективность поворотов головы и про то, что кислород всё равно не успевает дойти до мышц. Они двадцать секунд работают в анаэробном режиме, а значит, объем их легких — это просто произведение искусства.

И Лукас, самый быстрый человек, когда-либо проплывавший пятьдесят метров, сейчас тяжело дышит мне в шею, будто во всей вселенной не осталось воздуха, чтобы его наполнить. Ему требуется время, чтобы прийти в себя, прежде чем он снова обхватывает мой затылок и целует — почти непристойно глубоко.

Он всё еще возбужден и прижат к моему животу. Мои руки зажаты между нашими телами, будто он хочет вплавить меня в себя. — Ты умница, Скарлетт.

Голос у него дрожащий, но уверенный. Он медленно возвращает контроль над собой. Его пальцы скользят по моим бокам, спускаются к бедрам и… штанины шорт задраны так высоко, что ему ничего не стоит провести рукой под тканью и коснуться резинки моих хлопковых трусиков.

Я ахаю. Он улыбается.

— А знаешь, что получают хорошие девочки?

Его большой палец — тот самый, что мгновение назад был у меня во рту — слегка касается клитора через промокшую ткань. Я так опухла, я так чувствительна, что мой всхлип эхом разносится по лаборатории.

— Ты совсем мокрая, Скарлетт. Да?

Я прячу стон у него на шее, но он отстраняет меня, заставляя встретиться взглядом. Знаю, что мое лицо в красных пятнах. Я чувствовала, как слезы катились из уголков глаз, когда он кончал. Я смущена до смерти. И я дрожу от желания.

И он это знает.

— Ты была так хороша. Ты заслужила кончить. Я бы с удовольствием довел тебя. Я бы заплатил немало денег за то, чтобы сделать тебе куни. Хотя ты, наверное, кончишь и просто от этого.

Еще одно медленное поглаживание, на этот раз по мокрому шву белья. Я подаюсь вперед, скулю, впиваюсь зубами в твердые мышцы его спины, но он не против. Его ладонь придерживает мой затылок, прижимая меня к его коже. — Проблема в том, что я не уверен, достаточно ли сильно ты этого хочешь.

Я зажмуриваюсь и едва — едва — сдерживаюсь, чтобы не начать умолять. Не уверена, что я уже заслужила право на это.

— Идем.

Он стаскивает меня со стола. Поправляет шорты. Расправляет майку, на секунду задержавшись, чтобы провести пальцем по моему твердому соску, который выпирает сквозь хлопок. Когда мое дыхание сбивается, он целует меня в щеку. — Такая сладкая, — шепчет он, а затем добавляет: — Пошли.

— Куда… — мне приходится откашляться. — Куда мы идем?

Он улыбается и достает флешку из кармана. — Ты забыла? У нас вообще-то проект.

Ноги у меня как у новорожденного олененка — я иду по