Москвы, но видел только отражение наших сцепленных рук в тёмном стекле. Её тепло просачивалось сквозь мою кожу, успокаивая зверя, который всё ещё рычал внутри, требуя крови и разрушений после унизительного фарса в «Метрополе».

Я переваривал увиденное. Не саму сцену в ВИП комнате — она была пошлой и дешёвой и, в общем-то, предсказуемой для мира, в котором я жил. Я переваривал свои ощущения — отвращение к Оливии, к её отцу, ко всей их лживой, прогнившей семейке, но глубже, под слоем брезгливости, прорастало огромное, всепоглощающее, почти пьянящее облегчение, словно с моей шеи только что сняли удавку, которую я сам, идиот, был готов затянуть. Этот скандал был моим спасением.

Я, блядь, думал, что контролирую всё, что брак с Оливией это холодный, просчитанный бизнес-ход, актив, который укрепит империю. А оказалось, что я был последним лохом в этой партии, готовым купить красивую, но пустую обёртку, не заглядывая, что за дерьмо в неё завёрнуто.

Виктор остановил машину у парадного входа. Его лицо в зеркале заднего вида было, как всегда, непроницаемой каменной маской, но я был уверен, что он в курсе всех событий — такие, как он, знали всё и всегда. Он молча вышел, и открыл нам двери.

Особняк встретил нас гулкой, холодной тишиной. Яркий свет в холле казался неуместным, он лишь подчёркивал пустоту этого огромного, бездушного дома. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, но впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким, потому что рядом была она.

Мы вошли внутрь.

Нина Васильевна, как ночной призрак, материализовалась в холле, чтобы забрать наши пальто.

— Ужин, Максим Сергеевич?

— Нет, Нина. Спасибо. Можете быть свободны.

Она исчезла, а мы остались одни посреди мраморного великолепия. Даша наконец отпустила мою руку, и я сразу почувствовал холод.

— Ты как? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. В нём не было ни грамма любопытства.

В этом своём платье цвета ночного неба она казалась неземной, до нежности хрупкой, но в то же время невероятно сильной.

— Я в порядке, — солгал я.

— Не ври, — сказала она так же тихо, — Я видела твоё лицо.

Она развернулась, чтобы пойти в свою комнату, и я с паническим ужасом понял, что не могу её отпустить. Если она сейчас уйдёт, я останусь один на один с этим дерьмом, и меня просто разорвёт на части.

— Постой, — вырвалось у меня, — Не уходи.

Мы сидели в библиотеке.

Здесь, среди тысяч книг, которые собирал ещё мой дед, а потом и отец, всегда было спокойнее. Пахло старой бумагой, кожей и пылью веков. Я налил себе виски, а ей я молча протянул бокал с водой.

Я сделал большой глоток, огонь от алкоголя прокатился по горлу, но не принёс облегчения.

— Я, блядь, думал, что я самый умный, — сказал я, глядя на тёмные корешки книг, — Думал, что просчитал всё на десять ходов вперёд. Слияние с Козловым, этот брак… Для меня это была просто шахматная партия. Фигуры, которые я двигаю, как хочу.

Я усмехнулся, но смех получился кривым, полным горечи.

— А оказалось, что я сам был самой тупой пешкой на этой доске. Идиот, который почти променял свою свободу на союз с… этим.

Я не стал описывать ей в деталях то, что увидел. Это было слишком грязно и мерзко, но я видел в её глазах, что она всё понимает без слов.

— Весь этот мир, — я обвёл рукой пространство, — вся эта грёбаная «элита», все эти приёмы, улыбки, рукопожатия… Это всё — фальшивка. Большой, сука, театр, где все играют свои роли. И я тоже играл. Играл в безжалостного, циничного ублюдка, которому на всё насрать, кроме денег.

Я посмотрел на Дашу. Она сидела в глубоком кожаном кресле напротив меня, и не перебивала, просто слушала.

— И я так заигрался, что чуть не поверил в это сам. Все мои так называемые «отношения»… — я поморщился, вспомнив лицо Елены в своей берлоге, — Это было не по настоящему. Как пластиковая еда.

Даша аккуратно поставила свой бокал на столик.

— Я знаю, каково это, когда весь мир кажется ложью, — тихо сказала она, — Когда я жила в Лондоне, я видела таких же людей. Дети богатых родителей, которые покупали себе дипломы, дружбу, любовь, они смотрели на меня, как на пустое место, потому что у меня не было нужной фамилии и нужного счёта в банке. Макс ты не обязан в этом участвовать. Ты можешь быть другим.

Она назвала меня «Макс». Это звучало так просто и естественно из ее уст, и от этого простого имени у меня внутри что-то дрогнуло.

— Твой отец тоже устал от этой лжи, — продолжила она, — Поэтому он так ценил настоящее. Любил мою маму, ел из простой посуды у нас на кухне, спал на маленьком диванчике с мамой у нее в спальне, и верил в меня, — Даша засмеялась от своих приятных воспоминаний, даже не замечая этого.

Я смотрел на неё, и её образ на лестнице сегодня вечером снова встал у меня перед глазами. Этот её смех… Он был смехом из моего сна. Такой звонкий и настоящий.

— Я видел тебя во сне, — вырвалось у меня, я не успел себя остановить.

Её щёки залил лёгкий румянец.

— А когда ты спускалась по лестнице сегодня… я, блядь, дышать забыл.

Я встал и подошёл к ней. Она подняла на меня глаза, и в них я прочел ожидание.

— Ты единственная, кто видел меня таким, со всем моим дерьмом, со всей моей злостью, и ты не отвернулась от меня.

Я остановился в шаге от неё. Напряжение в воздухе стало таким плотным, что его можно было резать ножом.

— Когда ты держала меня за руку в машине… это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы вернуться и разнести этот грёбаный «Метрополь» к чертям собачьим.

Я смотрел в её серые, как утреннее небо, глаза. В них плескалось столько всего недосказанного, и усталость, и облегчение, и что-то, что, как мне показалось, было нежностью. Моя рука сама потянулась к её щеке. Я коснулся, и Даша подалась навстречу, прикрыв глаза.

— Даша… — прошептал я, — Я так, блядь, устал быть один.

— Я тоже, Макс. Очень устала.

Мы были двумя одинокими душами, которые слишком долго бродили в темноте, не зная, что свет всего в шаге друг от друга.

И тогда я наклонился и поцеловал её.

Нежно, осторожно, словно пробуя на вкус самый запретный плод в Эдемском саду — плод, который мог дать жизнь или уничтожить нас обоих. Мои губы