глядя то на мирно спящую Дашу, то на это неопровержимое, блядь, доказательство на простыне. Холодный пот прошиб спину.

«Как?! Как, твою мать, я мог не понять?!»

В голове заметались обрывки прошлой ночи. Её робость вначале, которую я списал на смущение, то, как она вздрогнула, когда я впервые вошёл в неё. Я тогда подумал, что это от переизбытка чувств, от долгого воздержания. Я, мудак самоуверенный, даже не допустил мысли…

«Почему она не сказала?! Почему, блядь, не остановила, не сказала ни слова?!»

Я вспоминал нашу ночь. Был ли я нежен? Да, блядь, я старался. Старался быть не таким, как всегда. Не животным, которое просто берёт своё. Но достаточно ли нежным для первого раза?

Я вспоминал её тихие стоны, её слёзы… Я думал, это слёзы счастья, облегчения, а если это были слёзы боли, которую она просто терпела, чтобы не показаться слабой? Чтобы не испортить момент?

Меня затопило чувство вины.

Я, который считал себя искушённым любовником, знающим о женщинах всё, оказался тупым, невнимательным скотом. Я взял её невинность, даже не подозревая об этом. Я забрал то, что, возможно, она хранила для кого-то другого. Для кого-то, кто был лучше меня.

«Или я имел на это право?» — прошептал ядовитый змей в моей голове.

«Она моя. С того самого момента, как переступила порог этого дома. Она — часть моей территории. И всё, что на моей территории, принадлежит мне».

Я помотал головой, пытаясь отогнать эту омерзительную мысль.

Я посмотрел на её спящее лицо. Такое спокойное и доверчивое. Она отдала мне себя, доверила мне самое сокровенное, а я, кретин, даже не понял, какой бесценный дар получил.

Что мне теперь делать? Разбудить её?

Спросить: «Даша, а ты, случайно, не девственницей вчера была? Извини, не заметил». Бред. Это будет пошло, унизительно для нас обоих.

Я не мог сейчас смотреть ей в глаза.

Не мог. Мне нужно было время подумать и переварит, понять, как, чёрт возьми, жить с этим дальше.

Взгляд упал на телефон, лежавший на тумбочке. На экране светилось напоминание: «9:00. Вылет в Екатеринбург. Совещание по уральскому филиалу». Я должен был лететь сегодня вечером, но перенёс на завтрашнее утро, чтобы проснуться с ней.

Решение пришло мгновенно.

Я, как последний трус, решил просто, блядь, сбежать.

Тихо, как вор, я выскользнул из кровати. Быстро принял ледяной душ, пытаясь смыть с себя это чувство вины. Не помогло.

Натянул на себя первое, что попалось под руку — джинсы и кашемировый свитер. Нацарапал на листке бумаги записку для Нины Васильевны: «Срочная командировка. Буду через три дня», и ни слова для Даши. Ни единого, сука, слова.

Я уже стоял в дверях, когда обернулся.

Она всё так же спала, зарывшись в одеяло. А на простыне алело это маленькое, но такое огромное пятно.

Это моё клеймо или моя награда?

Я захлопнул дверь и почти бегом спустился вниз.

* * *

Уважаемые читатели!

Завтрашняя глава немного сдвинется по времени, и выйдет ближе к вечеру, как и сегодняшняя.

Ну а вы, будьте добры, поддержите автора (меня) звездочкой на главной странице, подспикой и комментарием, за что я буду вам очень признательна.

Всех люблю, Ева.

Глава 22

ДАША

Я проснулась от тишины. Не от той гулкой, давящей тишины пустого дома, к которой я привыкла, а от отсутствия звука.

Я не открывала глаза. Секунду я лежала неподвижно, вслушиваясь, пытаясь уловить малейший шорох — скрип паркета в ванной, щелчок зажигалки на террасе. Но не было ничего, воздух был неподвижен и холоден. Тепло от его тела, которое всю ночь окутывало меня, как самый надёжный в мире кокон, исчезло.

Липкий, холодный, знакомый до боли страх просочился сквозь остатки сна и сдавил грудь ледяным обручем.

Я резко открыла глаза.

Огромная кровать, ещё хранящая следы нашей ночи, была пуста. Подушка рядом со мной была холодной.

Максим ушёл. Не просто встал и вышел в душ, он ушёл давно.

Я села, кутаясь в одеяло, а мой взгляд судорожно метался по комнате. Его одежда, брошенная вчера вечером на кресло, исчезла, его телефон не лежал на тумбочке, словно его и не было. Словно всё, что произошло между нами было сном. Яркий, безумный, обжигающий сон, после которого я проснулась в своей прежней, одинокой реальности.

Но это был не сон.

Я опустила глаза на простыню и увидела маленькое, тёмное пятнышко на безупречной белизне. Я коснулась его пальцем. Оно было уже сухим.

И тут меня накрыло. Не слезами, а чем-то гораздо хуже. Какой-то ледяной, звенящей паникой. Я вскочила с кровати, забыв про наготу, и бросилась к двери. Коридор был пуст. В холле внизу было тихо.

Он уехал.

Я вернулась в комнату и меня затрясло крупной, неконтролируемой дрожью. Я сползла по стене на пол, обнимая колени.

«Идиотка! Какая же ты идиотка, Даша!»

Голос в моей голове был злым, насмешливым, тот самый голос разума, который я так успешно вчера вечером утопила в его глазах.

«Ты сама всё разрушила! Ты поверила! Ты, которая знала его, как никто другой. Знала его жестокость, его цинизм, его умение играть людьми. Ты поверила, что одна ночь, один разговор, один поцелуй могут изменить монстра? Ты решила, что стала для него особенной?»

Я зажала уши, пытаясь заглушить этот безжалостный голос. Но он становился только громче.

«Он получил то, что хотел. Он добил тебя. Не смог сломать силой — сломал нежностью. Он увидел, что ты поплыла, раскрылась, доверилась и нанёс удар. Просто ушёл, не сказав ни слова, показав тебе твоё истинное место. Ты была для него просто очередной игрушкой. Более сложной, более интересной, но всё той же игрушкой на одну ночь».

Слёзы хлынули из глаз. Горячие, злые, унизительные слёзы. Я плакала не от боли, я плакала от ярости на собственную глупость. Я должна была держать оборону. Я должна была и дальше быть для него «госпожой Полонской», неприступной Снежной королевой. Я должна была уехать в свою съёмную квартиру, подальше от него, от этого дома, от этого безумия.

А я? Я сама легла в его постель. Я сама отдала ему всё, что у меня было, моё тело, мою невинность, и, что самое страшное, — мою душу. Я распахнула её перед ним, а он просто заглянул, усмехнулся и ушёл, оставив дверь настежь, чтобы туда задували все сквозняки мира.

Нина Васильевна нашла меня на полу. Она вошла без стука с подносом, на котором стоял