всегда ненавидит частные случаи… — сказал он. — Продолжайте.

Михаил заговорил увереннее. Одновременно он рисовал схему прямо на чистом листе бумаги — быстро, чётко, без лишних линий.

Инициирующий заряд… Имплозия…. Режимы…. Нейтронный поток.

Харитон слушал внимательно. Не перебивал. Иногда делал пометки карандашом в своём экземпляре дипломной работы — короткие, как надрезы скальпеля хирурга во время операции.

Когда Гарин закончил, в кабинете стало тихо. Было слышно, как где-то далеко работает вентиляция.

— Знаете, — сказал Харитон наконец, — вы ведь сейчас изобразили почти готовую энергетическую установку.

Михаил поднял глаза.

— Я думал об этом, — осторожно сказал он. — Если не гнаться за

мгновенным выходом… Если удерживать процесс в режиме последовательных микровспышек…

Он осёкся, глядя на лицо академика.

— Импульсный термоядерный реактор. Ка-Вэ-Эс. «Котёл взрывного сгорания», — спокойно произнёс Харитон. — Да, вы угадали.

Михаил выпрямился.

— Но тогда… — он даже подался вперёд. — Тогда получается, все эти токамаки и стеллараторы не нужны? Ни магнитное удержание шнура плазмы, ни сотни миллионов градусов в объёме? Всё уже есть! Мы умеем это делать уже сегодня.

— Умеем, — согласился Харитон.

Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Знаете, Михаил, — сказал академик, не оборачиваясь, — из термоядерной реакции уже сегодня можно получать сколько угодно энергии. Безо всякой фантастики.

— Тогда почему… — начал Гарин и замолчал.

Харитон повернулся.

— Потому что любая установка КВС, — молвил он негромко, — уже содержит полный технологический цикл термоядерного оружия. Целиком. От нейтронного эмиттера до рентгеновской абляции. — Юлий Борисович подошёл ближе, положил ладонь на стол. — Сегодня вы греете теплоноситель. Завтра у вас — мегатонный заряд. А послезавтра — у кого-то дрогнула рука…

Михаил молчал.

— Понимаете, в чём беда? — негромко продолжил Харитон. — Мы живём в мире, где инженеры обязаны думать, как политики, а политики — как сапёры. Один неверный шаг — и мира нет!

— Но ведь атомную энергетику тоже боялись, — с тихим напором сказал Гарин. — Однако АЭС построили.

— Потому что между атомной бомбой и ядерным реактором лежит технологическая пропасть! — резко ответил Харитон. — А между КВС и термоядерным зарядом — всего лишь тумблер режима и масштаб.

Он вздохнул устало.

— Я слишком хорошо знаю, как люди умеют убеждать себя, что «в этот раз всё будет иначе».

Повисла пауза.

— Вы поэтому и дали мне эту тему? — спросил Михаил.

Харитон внимательно посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Я дал вам эту тему, потому что вы способны понять, почему её нельзя реализовать здесь.

Юлий Борисович помолчал и добавил уже мягче:

— Я понимаю, что идеи не умирают. Они просто ищут место, где им позволят родиться.

Михаил медленно кивнул.

— В нашем мире — нельзя… — сказал он. — Я понял.

— В нашем — нельзя, — подтвердил Харитон. — Именно поэтому я и разговариваю с вами откровенно.

Он взял дипломную работу, вложил в неё эскиз Гарина, аккуратно закрыл папку.

— Вы одарённый физик и великолепный инженер, Михаил.

Но вы ещё и человек, который непременно захочет менять реальность, а не только рассчитывать её.

— Это обязательно плохо? — спросил Гарин, глядя исподлобья.

— Не обязательно плохо, но… опасно, — усмехнулся Харитон, привставая. — Для окружающих. И для вас. Диплом я подпишу. С высшей оценкой.

Он протянул руку, и Михаил крепко пожал её.

У двери он обернулся.

— Юлий Борисович… — произнёс он.

— Да?

— А если когда-нибудь… — Гарин запнулся. — Где-нибудь… появится мир, где нет этих ограничений…

Харитон посмотрел на него долго и внимательно.

— Тогда я надеюсь, что этот мир достанется не подлецам. — И, уже почти шёпотом, добавил: — Михаил, если вы когда-нибудь построите КВС… то пусть это будет мир, который готов к энергии звёзд.

— Спасибо, Юлий Борисович.

— Идите, Михаил, — сказал Харитон, снова глядя в окно. — Идите. Здесь вам скоро станет тесно…

Щёлкнул дверной замок.

Академик ещё долго стоял у окна неподвижно, глядя на сосны и забор с колючкой за окном. Всё было на своих местах. Слишком на своих.

Он вернулся к столу, сел, машинально выровнял папки. Потом взял в руки лист с расчётами Гарина — тот самый, с импульсной схемой и подчёркнутым словом «режим».

— Слишком рано, — пробормотал Харитон. — И слишком точно.

Он знал этот тип людей. Узнавал безошибочно.

Такая же память, как у него самого. То же умение держать в голове целую систему, а не формулы по отдельности. Та же привычка не верить авторитетам, если логика ведёт дальше.

И — что важней всего — отсутствие внутреннего тормоза на уровне «так не принято».

Юлий Борисович потянулся к телефону.

Секунду колебался, отлично понимая, что совершает вмешательство в чужую судьбу. Перевод с одной траектории на другую, где вероятность немыслимого — не ноль…

И набрал знакомый номер по памяти.

— Орехов? Соедините с профессором Иваненко… Да, лично.

В телефоне что-то щёлкнуло, зашуршало.

— Дим Димыч? — заговорил академик, и голос его вдруг стал удивительно живым. — Это Харитон. Да-да, тот самый. Из «города, которого нет»!

Короткая пауза — Иваненко усмехнулся на том конце провода.

— Нет, не по поводу разногласий в вопросах структуры Вселенной, — резво продолжил Харитон. — И не спорить. Напротив. Я, кажется, нашёл того, кто вам нужен!

Он поднял лист с формулами, словно собеседник мог его видеть.

— Молодой. Очень. Память феноменальная. Пространственное воображение — редчайшее. И, что важно… — Харитон чуть понизил голос. — Он задаёт неудобные вопросы.

И снова в трубке заскреблась пауза.

— Нет, он не сумасшедший, — суховато сказал академик. — Хуже. Он правдоподобен.

Юлий Борисович встал, заходил от стола к окну и обратно.

— Да, именно в том смысле, о котором вы подумали… Д-процессы. Многофазность. Взаимодействие уровней. Похоже, он интуитивно чувствует, что пространство не обязано быть однофазным…

Харитон оперся об оконную раму.

— Я не утверждаю, что он докажет ваши идеи. Но он способен сделать то, чего мы с вами уже не сделаем…

Тишина на том конце провода затянулась.

— Я ручаюсь за него, Дим Димыч, — сказал старый ученый наконец. — За масштаб. Не за характер. Что? Да. Именно сейчас. Бери, пока его не забрали другие!

Он положил трубку медленно, словно завершал не разговор, а шахматную партию.