малейшего намека, что в какой-то момент в дверь постучался разносчик пиццы или Ларк попросту остановился, устав смотреть на свою работу.

Это могла понять только Бетси.

Он подавляет всплеск гнева. Затем снимает защитные очки и начинает присоединять огнетушитель к радиатору простым краевым швом, чтобы тот выступал вперед как пушка. «Бессонница» приобретает слегка воинственный вид, обретает некое воинственное качество, которое, как ни странно, вполне ему подходит. Усталый разум Ларка связывает это с Шостаковичем и жестокостью Восточного фронта.

Сейчас уже играет новый струнный квартет, исполняется какой-то опус позднего периода, наполненный переливами грустного альта, делающими мелодию похожей на поминальную. Утренний свет заостряет края скульптуры. Ларку кажется, что он уже сам определяет внешний облик статуи. Он почти забыл схемы в Псалтири. Сама книга кажется ему всего лишь плодом полузабытого сна.

Он ошеломлен, обнаружив, что уже присоединил к статуе чугунную сковороду, умудрившись каким-то образом изменить ее внешний облик.

– Крупп, помнишь, когда я сделал это? – Он указывает на ручку сковороды, торчащую между фрагментами детского гроба, словно заключенную в затвердевший воск из красного обета. Крупп не отвечает, Ларк поворачивается к нему – и обнаруживает что приятель спит у подветренной стороны Хребта, там, где он загибается внутрь, как хаф-пайп[17]. Колени прижаты к впалой груди, губа отвисла, тонкая струйка слюны застыла на коже и одежде.

Ларк снимает кожаный фартук и набрасывает его на Круппа. Тот шевелится и что-то бормочет во сне. Нитка слюны обрывается и падает вниз.

Ларк отступает к завалам материала. Теперь там остался всего один предмет – инкрустированный костью нож, который он приставил к горлу Мародера. Сняв термостойкие перчатки, Ларк берет клинок. Бросив взгляд на зависший беспилотник и быстро, абсурдно прикинув, каковы шансы, что он сможет поразить его этим ножом, он обходит вокруг «Бессонницы», оценивая при свете дня свое творение. Он напоминает себе, что скульптура еще не закончена – стоит вспомнить «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», и к горлу подкатывает тошнота. Все это будет позже, но сейчас уже есть предварительное чувство выполненного долга.

Это не совсем удовлетворение. Даже в эту минуту, когда он окидывает взглядом творение, его внутренний критик выискивает недостатки. Но он готов признать, что к этой работе Ларк чувствует вполне доброжелательное отношение. Пожелай он сейчас использовать тон редакционной коллегии «Арт-форума», и он бы начал описывать статую с точки зрения исходящей от нее энергии. Панковская, или, по крайней мере, постпанковская. Сквозь небрежную атмосферу скульптуры прорывается строгость композиции. Захватывающее построение мира, логика мечты, внутренний язык.

Он качает головой. Можно придумать что угодно. Сейчас оно все выглядит чертовски праведно, особенно на этом заброшенном утесе. Это ощущение балансирования на грани, джаз-фьюжн-группа, играющая в семь четвертей, где музыка вот-вот развалится на части – и лишь барабанщик способен собрать ее воедино. Может быть, – думает он, – ван Лиман действительно на что-то натолкнулся. Может быть, в конце концов, все это не такое уж безумие. Твое здоровье, старый фламандский ублюдок.

Он крадется вокруг скульптуры, примеривая на себя роль осторожного воина, выстраивая финты и уколы в архитектуру общей внешности, словно пытаясь замаскировать тот момент, когда он будет готов нанести удар. Он смотрит на беспилотник. Он хочет, чтобы Гамли увидел это. Вот! Там, где каркас кровати встречается с радиатором у обломка детского гроба. Он погружает лезвие в глубину скульптуры. Раздается скрежет металла о металл, от боли немеет запястье, и он разжимает ладонь. Рукоять клинка блестит в утреннем свете. Попавший в цель клинок дрожит и застывает неподвижно.

«Бессонница» завершена.

Беспилотник спускается от линии деревьев и скользит над скульптурой. Ларк ожидает, что он будет качаться из стороны в сторону, разглядывая работу, но тот продолжает свой полет. Ларк поворачивается, чтобы проследить за его траекторией, и видит, как дрон взлетает над краем утеса, с жужжанием перелетает через пропасть, направляясь к отвесным гранитным скалам. Только что взошедшее солнце бьет в глаза. Но за мгновение до того, как Ларк отворачивается, в верхней части затертого эрозией канала вспыхивают яркие калейдоскопические пиксели. Ларк прикрывает глаза, не в силах рассмотреть крошечную точку посреди этого яркого блеска.

– Крупп! – окликает он. – Проснись!

Но Крупп не шевелится, а Ларк все смотрит горящими глазами на зарю нового дня, и «Бессоница» поселяется позади него. Свет пожирает дрона, и Ларк задается вопросом, является ли увиденное игрой его разума или все на самом деле так и есть…

Музейная интерлюдия

… – Вода, – говорит Хелена, постукивая в совершенстве наманикюренным ногтем по изогнутому экрану размером со всю эту долбаную стену. Затем она произносит это снова, пробуя его на вкус языком, перекатывая слово во рту, смакуя его подобно отборной говядине вагю, привезенной с принадлежащего Бельмонтам ранчо для разведения крупного рогатого скота, рядом с которым на просторах трех сотен нетронутых рукою человека акров Вайоминга расположен роскошный спа-центр: – Вода.

Гриффин откидывается на спинку стула и закладывает руки за голову. Его подмышки вспотели, колени ослабли, все внутри превратилось в желе и прочая, прочая, прочая. В прошлом году он пытался что-то сделать со своим потоотделением, но ничего не вышло. Насколько я понимаю, он всегда сильно потел.

– Действительно, вода. – В его голосе звучит какое-то театральное благоговение.

Сейчас они не в том кинозале, где смотрели «Жестокие игры» или тысячу других фильмов. Эта комната, откровенно говоря, просто обалденная. Нужно отдать должное. Здесь чувствуется уют гостиной с телевизором из «Безумцев» – в таких обычно слушают пластинки с клевыми приятелями из центра и воркуют с любовницей. Но вместо кучи прекрасных старых реликвий середины века в этой комнате находятся раскладные кровати, похожие на увеличенные версии тех, что ставятся в международных самолетах первого класса, на которых летают богачи. Мне удалось побывать в таком только раз, когда я летала в Лондон, чтобы встретиться с парнем из A&R, страдавшим недугом, характерным для женатых парней сорока с лишним лет: это когда вы встречаетесь с ним взглядом, и его глаза тут же опускаются – без сомнения, это исключительно из-за болезни! – чтоб потом держать их исключительно на уровне вашей груди. Бедный Энтони. С этим заболеванием, должно быть, очень сложно смотреть фильмы. Если бы у него был доступ в будуар Бельмонтов, он мог бы устроиться на этом подобии кровати и дать отдых глазам.

Комната, в которой мы сейчас находимся – Бельмонты буквально в, а я в своем странном смежном сосуществовании, – больше похожа на бункер и вызывает у меня желание использовать такие слова, как «протокол», «тактический» и «уровень