– Я больше не желаю тебя видеть.

– Ну да. Городок для этого слишком мал.

11

В предрассветный час Хребет – средоточие странных воспоминаний. Вот Ларку и Круппу шестнадцать, середина лета, и они вместе с молодежью, теми, кто постарше, и прочими городскими обывателями двадцати лет с небольшим, распивают пиво на вечеринке. Вокруг царит освещенный кострами хаос, Крупп теряет свой шлепанец, а раздевшийся до пояса ухмыляющийся Ларк впервые в жизни залпом пьет бутылку пива.

Вот Ларку семнадцать. И он, такой же мартовской ночью, как эта, паркуется на автомобиле высоко в горах, спрятавшись меж сосен, а рядом с ним – Кара МакГи, которая впоследствии станет одним из создателей приложения для знакомств, потом будет выгнана из компании советом директоров, создаст новое, выведет наличные и уйдет на пенсию в тридцать четыре года, осев в поместье в Напе, где ныне над задним входом возвышается одна из созданных Ларком статуй из проволоки и дерева – он нахально назвал эту скульптуру «Поцелуй»: Кара никогда не признавала, что это какая-то шутка для своих, но щедро ее оплатила.

И вот два десятилетия спустя Ларк и Крупп вытаскивают из кузова пикапа последний предмет, спускаются по вытоптанной за долгие годы ногами множества подростков грунтовой тропке и выходят на поляну у края обрыва. Рассвет еще не занялся, но звезды на ночном небе уже гаснут.

– Могу я спросить тебя кое о чем? – Крупп изо всех сил напрягается, пытаясь удержать свой край раковины, на фарфоре все еще видны прилипшие куски пастельного гипсокартона. Приятели наконец выходят из зарослей вечнозеленых растений. Рассвет обещает быть ясным, – думает Ларк. Они ставят раковину на край кучи похищенного металлолома.

– Тебе не обязательно спрашивать, можешь ли ты меня о чем-то спросить, – говорит Ларк. – Можешь просто спросить, и все. – Он вытирает ладони о пуховую куртку.

– Ты действительно собирался зарезать Мародера? – хрипит Крупп.

Ларк бы предпочел, чтобы тот помолчал: приятеля безумно жалко – видно, что каждое слово, вырываясь из поврежденного горла, причиняет дикую боль. И еще неизвестно, что там у него с грудиной – сила удара, когда Крупп упал на землю, была по меньшей мере в триста фунтов.

Ларк смотрит на отвесные скалы по ту сторону иссохшего ущелья.

Думает о последних минутах ван Лимана и о неподвластной времени местной шутке: в Уоффорд-Фоллсе нет водопадов.

– Я не собирался стоять там и просто смотреть, как он тебя душит, – говорит Ларк, и в наступившей тишине они оба понимают, что это не ответ.

– Я рад, что тебе не пришлось этого делать, – говорит Крупп.

– Я тоже.

На вершине утеса по ту сторону пропасти виднеется какое-то движение: у самой линии деревьев ползет неизвестная лесная тварь.

– У него очень странный член, – говорит Крупп.

– Думаю, в такой ситуации любой член смотрелся бы странно.

– Могу я спросить тебя кое о чем еще? – Свет от телефона Круппа выхватывает из темноты раскрытую Псалтирь, которую тот держит в левой руке.

– Еще раз – просто спрашивай.

– Это следующая часть скульптуры…

– «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса».

– Как мы будем ее делать? Я имею в виду, ограбление Мародера – это просто цветочки по сравнению с тем, что нам придется сделать для второй части.

Ларк разглядывает разбросанные по камням и по жухлой траве материалы. В душе поднимается что-то, похожее на отчаяние, – подобно приливной волне, зародившейся далеко в море и набирающей силу от эпического отката. Сейчас он чувствует, как она зарождается у него под ногами, гудит в древнем магматическом ядре под Уоффорд-Фоллсом. Он поднимает глаза к ночному небу и подумывает произнести молитву, но все же молчит. Разве ее кто-нибудь услышит?

– Не знаю, – признается он. – Давай пока разберемся с этой частью.

– Думаю, только это и остается, – говорит Крупп, жестикулируя, как музейный гид. – Скульптор уже прибыл.

Они еще раз возвращаются к пикапу, чтобы перенести то, что Ларк в спешке забрал из своей студии для работы: огнестойкие перчатки, кожаный фартук, портативный сварочный набор с тепловым пистолетом мощностью одиннадцать ампер, сухое горючее для расплавки «жира», защитные очки, различные зажимы и щипцы, молотки и гвозди, плоскогубцы, кусачки, рашпили, стамески и болгарки.

Монтировку и динамометрический ключ, потому что Ларк и сам, на хер, не знает, что делать.

Вернувшись на поляну, Ларк чувствует себя марафонцем, готовящимся к бегу по новой трассе. То, что в домашней студии стало для него второй натурой, теперь должно быть применено на новом месте. Это все равно что пытаться заснуть в незнакомой кровати у кого-нибудь в гостях – прежде, чем это получится, придется постараться.

Он спокойно приступает к работе. Крупп с фонариком следует за ним, предугадывая его движения. По негласному согласию они находят практически ровное место, у самого края обрыва: проплешину на Хребте между зазубренными позвонками скалистой местности. Ларк размещает сухое горючее на походной печи. Крупп ставит первую канистру с украденным воском поверх металлической решетки. От выложенных материалов до этой открытой «студии» около двадцати футов – этого как раз достаточно, чтобы Ларк почувствовал какую-то имитацию отточенного за множество лет процесса творения, минимизации индивидуальности каждого объекта и его прежних функций, усиливающейся по мере того, как он переносит эти предметы к точке сборки.

Он устанавливает портативную Bluetooth-колонку на плоский камень и включает Шостаковича. Что такого в этом созданном русским композитором диссонансе? Отчего его при этих звуках посещает муза? Звуки вступительного largo будто бы вырываются из динамика, проворно перебрасываясь, как обреченные лемминги, через Хребет, к сухому руслу ручья, виднеющемуся далеко внизу, чтобы рассыпаться на миллион скрипичных всхлипов.

Крупп высвечивает фонариком страницы книги, и Ларк обращается к Псалтири, чтобы в последний раз взглянуть на «Бессоницу», прежде чем он освободится от книги и начнет творить на своих собственных условиях. Несомненно, именно поэтому его и выбрали для выполнения этой задачи.

Если бы предполагалось, что «Безмолвные гимны» могли стать инструкцией для любых рук, даже Гамли мог бы собрать скульптуру. Но в этом и заключается разница между конструированием и созиданием. Ларк предпочел бы отрубить себе руки, чем начать прилюдно обсуждать, что именно делает его настоящим творцом. Ему понадобилось целое десятилетие, чтобы начать употреблять этот термин применительно к себе, не чувствуя, как лицо горит от стыда, – но было бы до неприличия самоуничижительно отрицать, что он не один из них.

Работодатели Гамли похитили Бетси не потому, что им нужно принудить его заниматься скульптурой, а потому, что им нужен был и сам скульптор. Последнее напутствие Гамли звучало как