– Я думаю, у Ларкина врожденное понимание поставленной перед ним задачи. – Гриффин постепенно приходит в экстаз. – В смысле, это всего лишь первый из трех этапов. И в то же время это часть чего-то такого, что, как кажется, существует в рамках намного большего.

– Это первый акт, – говорит Хелена. Голос у нее звучит так, словно она под очень сильным кайфом. – С точки зрения повествования.

Беспилотник останавливается, позволяя осмотреть скульптуру с высоты птичьего полета, и Хелена проводит пальцем по уложенным под странными углами кирпичам у основания статуи. Затвердевший воск сочится между ними и застывает, как плавленый сыр.

– Видишь, все композиционно идет от одного к другому, но это все равно похоже на… – Она замолкает, коснувшись пальцем рамы кровати, странно и бесшовно соединяющей кирпичи со старинным радиатором.

– Пьедестал? – предполагает Гриффин. – Платформу?

Я понимаю, к чему клонят Бельмонты. Скульптура – вещь сама в себе, но все же она пока что принадлежит этому миру. Ее границы не определены или, возможно, просто не нанесены на карту – подобно границам этого музея. Она столь выделяется из окружающего мира, что кажется наполовину разрушенной, и от этого становится похожей на…

– Руины, – говорит Хелена.

Я вздрагиваю.

Иногда границы между нами размываются, и она говорит моим голосом. Я слишком долго была здесь.

– Вот почему она столь совершенна. Вот почему он преуспел там, где остальные потерпели неудачу. Ларкин визуализировал все наоборот, хотел он того или нет. Он работал и в то же время деконструировал ее. Как в шахматной партии.

Кирпичи, перекрученный остов кровати и радиатор образуют своего рода каркас для частей разобранного гроба. Из основания поднимаются стойки и опоры, которые ни к чему не крепятся. Это мог бы быть коллаж, предназначенный для какого-нибудь грандиозного стола в причудливом пиршественном зале. Во все стороны топорщатся гвозди. В лучах утреннего солнца сверкают рычаги печатной машинки.

– Он ждет от себя большего, – говорит Гриффин.

Многое из того, что они говорят, – пафосная ерунда, но сейчас я вижу, что они подразумевают, говоря об этой скульптуре. Ветер треплет куски рваного брезента. Эти лохмотья сами по себе могут вызывать отвращение, но здесь они работают. От этого статуя выглядит еще печальнее.

– У меня что-то зудит в глубине сознания, – говорит Хелена. – Оно словно связано с чем-то.

– С отцом?

– С чем-то, о чем он мечтал, надеялся, что увидит, как это воплощается в жизнь. – Она потирает затылок. – У меня от всего этого жар по позвоночнику проходит.

Я понимаю, о чем она говорит. Это с чем-то связано. От одного взгляда на то, как утренний свет падает на скульптуру и как бы скользит по всем этим металлическим элементам и стекает в землю, я возвращаюсь памятью к угловому столику в закусочной Sip’n’Sup в моем родном Харт-Спрингсе. Там стояла куча этих старомодных музыкальных мини-автоматов, но разве у нас тогда были четвертаки? Разумеется, нет, поэтому мы с двоюродными сестрами просто листали их содержимое и, если нам что-то нравилось, слушали мелодии на стримах. Я встречалась с кузинами, Шиной и Элли, каждый четверг. И именно в эту забегаловку я поехала сразу после получения прав: забрала их на мамином «Бьюике ЛеСабр» – и поехала! Не знаю, ездили ли вы на таком, но это все равно что плыть по улице на лодке – все время такое чувство, что ты вот-вот зацепишь боком какой-нибудь почтовый ящик. Приходится съезжать на обочину, чтобы пропустить другие машины.

Сразу после школы мы добирались до углового столика и оседали там до обеда. Ванильная кока-кола, картофель фри и особые кусочки халапеньо от Sip’n’Sup, которые, безусловно, были любезно предоставлены старым добрым Sysco (лучшие рестораны Америки!), но при этом каким-то волшебным образом они становились особо вкусными именно за этим столиком. «Убери свои грязные руки от последнего кусочка, Шина». Я, наверное, слишком чувствительна к освещению, потому что сейчас вспоминаю, как день сменялся ночью и тени перескальзывали с деревянных жалюзи на виниловые пластинки и кроп-топ Элли, а халапеньо исчезало само собой и ванильная кола текла рекой, а бедные старые омары медленно ползали по огромному аквариуму у самой двери закусочной – клешни перетянуты, безмолвное отчаяние в каждом движении. И дело было даже не в том, что мы были молоды и свободны, в том смысле, как люди любят романтизировать это дерьмо, будто у нас вся жизнь впереди (хотя для Шины и Элли это оказалось правдой). И радовались мы не только возможности бесконечно пить колу и тому, что я получила права.

Помню, как тогда постепенно подкрался вечер и мы скорчились в нашем невидимом пузыре за этим угловым столиком, наедине друг с другом. Раскидывали пакетики с сахаром, макали картофель фри в кетчуп, просили еще супа-пюре из моллюсков и крекеров. Мы тогда уносились мыслями прочь от Харт-Спрингс, в котором знали каждый закоулок. Каждый четверг состоял для нас из доброй полусотни сказок о совершеннолетии, которые мы взахлеб рассказывали друг другу в той закусочной. Мы придумали сотни путей и рассказали об этом друг другу. И что я всегда буду помнить, так это то, как лился из окон свет, переходящий зимой в темно-пивные полосы и растворяющийся весной в лимонном солнце, как валялись по столу пакетики с сахаром и раздраженная официантка раз за разом твердила, что перестанет наливать нам газировку. Я всегда буду помнить день, когда Шина сказала нам, что она тоже трахалась с Джексоном Кемпером, пусть это и не так поэтично, как дневной свет, запечатлевающий наши самые радужные мечты в сфере памяти за тем столиком.

Беспилотник направляется к лесу за утесами, и скульптура исчезает из виду. Но скульптура врезается мне в память, потому что она выхвачена светом так же, как столик в той закусочной. Создается ощущение, что все это значит намного больше, чем есть на самом деле. Это не насмешка над случившейся трагедией – это дает какое-то облегчение. Этот свет хочется увидеть снова. И благодаря этой скульптуре у меня это получилось.

За те годы, что я была заперта здесь, мне совершенно нечем было заняться, кроме как рассматривать произведения искусства, и я поняла, что хорошими творениями можно назвать то, что цепляется за существующие шаблоны разума и восстанавливает их в памяти, не изменяя того, что эти шаблоны уже сделали с вашими эмоциями. Например, эта скульптура из обломков каким-то образом выхватила из памяти воспоминания о том давнем обеде и перенесла меня в тот миг, не уменьшив силы драгоценного чувственного воспоминания.