каждого камертона я должна была отмечать не звук, а ощущение вибрации. Правое ухо реагировало на самый низкий тон, левое — пока ни на один.

Она написала: «Повреждение от перегрузки, не от смеси. Улучшение есть. Не проверять себя каждые пять минут».

«Как понять, что вернулось?»

«Услышите».

«Очень научно».

«Зато бесплатно».

Она нарисовала строение внутреннего уха и показала, где временно отёк проводящих тканей глушит колебания. Никакая настойка не могла мгновенно его снять. Только покой, вода и время. Я попросила написать вероятность постоянной потери.

Несса ответила: «Меньше одной десятой при соблюдении запрета. Выше, если снова полезете в контур сегодня».

Я положила карандаш.

К полудню в общем зале задрожали стаканы. Через подошвы я почувствовала два коротких удара в полу. Работники бросились к гнезду.

Я встала, но Мара преградила дорогу.

«Давление упало», — написала она. — «Остаётесь наверху».

«Я могу смотреть».

«Будете командовать».

«Не буду».

Она подняла бровь.

«Постараюсь».

В гнездо меня пустили последней. На главной трубе дрожала стрелка манометра. Температура четвёртого ложа снизилась на три десятых, пятого — на две. Это не было угрозой, если поток восстановят за полчаса.

Рейнар стоял у центральной стойки, руки держал на виду. Перед ним лежала инструкция аварийного режима. Он показал строку: «Огонь только при снижении больше одной целой пяти десятых».

Я кивнула.

Кель проверил четыре окна и поднял два пальца: воздух скопился во второй развилке. Ив открыл выпуск. Мара контролировала температуру. Несса следила за яйцами обычной трубкой.

Я видела, как они разговаривают, но не слышала. Поэтому не могла отвечать раньше, чем мне сообщали. Не могла перехватить задачу одним приказом. Оставалось наблюдать за цифрами.

Из окна трубы брызнула вода. Стрелка манометра поднялась. Поток восстановился через двенадцать минут.

Никто не использовал огонь.

Мара протянула мне журнал. Все действия были записаны по времени. Падение давления заметил Кель, решение открыть выпуск принял Ив по схеме, отмену аварийного огня подтвердили Мара и Несса.

«Причина?» — написала я.

Кузнец, которого позвали из купальни, показал маленькую стружку в выпускном окне. На ней не было серой соли. Обычный кусок старой пайки после ремонта.

Не каждое повреждение являлось нападением. Иногда труба ломалась, потому что была старой.

Я добавила к записи: «Проверить фильтр на входе, заменить сетку в плановом порядке».

Мара прочитала и написала ниже: «Наконец-то владелица занялась своей работой».

Я показала ей неприличный жест, которому научилась у кузнеца.

Она засмеялась. Я не услышала, но увидела по лицу.

На выходе Рейнар задержался рядом. Показал свой лист, затем на меня и вопросительно поднял бровь.

«Вы всё сделали правильно», — написала я.

Он перевернул лист.

«Мы».

Я исправила первое слово.

В гнезде пятое яйцо снова давало физический удар. Я не могла его услышать, поэтому приложила пальцы к каменному бортику. Мара остановила мою руку, проверила, что контуров нет, и только потом разрешила.

Через долгую паузу камень едва заметно толкнулся.

Я улыбнулась.

Кель написал крупно: «ПЯТЬДЕСЯТ СЕКУНД».

Лучше, чем вчера.

Слух начал возвращаться к вечеру. Сначала щелчок двери, потом стук ложки, затем отдельные согласные в речи. Полностью восстановился на третье утро.

За двое суток никто не провёл запрещённую процедуру, не перегрел яйцо и не потерял ни одной монеты из кассы.

Я открыла журнал и добавила к правилам новый пункт: «Если слушатель недоступен, работа продолжается по распределённым обязанностям. Отсутствие одного человека не является основанием нарушать протокол».

Раньше я считала контроль единственным способом не допустить ошибку.

Теперь у Роэна были люди, которые могли остановить и меня.

И я впервые записала это не как угрозу.

ГЛАВА 19. ПРАВО НА ЖИЗНЬ

Счёт Роэна заморозили в девять утра.

В десять торговец мукой отказался принимать нашу расписку. В одиннадцать городской склад сообщил, что выдаст оплаченный уголь только по разрешению нового держателя долга. К полудню двое постояльцев потребовали вернуть аванс, потому что в Белом Броде объявили о скором закрытии купальни.

Дарен действовал быстрее суда.

Банковское уведомление доставил тот же серый представитель, который требовал обеспечение в кабинете Арлена. Оскар Нейт положил бумагу на стойку гостиницы и вежливо подождал, пока я прочитаю.

Северный кредитный дом уступил требования компании «Вайрен и Северные земли». До выяснения размера долга все безналичные поступления Роэна удерживались на специальном счёте. Доходы от охраны обозов, городские переводы за комнаты и купальные абонементы стали недоступны.

— А наличная выручка? — спросила я.

— Вы обязаны вносить её на удерживаемый счёт раз в три дня.

— На основании какого решения?

— Условий старого залогового договора.

— Покажите договор.

Оскар протянул копию. Подпись владельца стояла на последней странице, а условие об удержании — на отдельной вставке без нумерации.

— Эта страница добавлена позже.

— Документ заверен.

— Кем?

— Храмовым нотариусом.

— Тем самым, чья казна продала долг Дарену.

— Это не отменяет печать.

Мара уже записывала разговор.

— Сколько вы заплатили за требования? — спросила она.

— Коммерческая тайна.

— Значит, меньше их стоимости.

Оскар застегнул папку.

— Госпожа Эстен может избежать взыскания, приняв предложение нового кредитора.

— Госпожа Эстен уже отказала, — сказала я. — Теперь новый кредитор получит аудит и заявление о подделке.

— До решения суда вы обязаны исполнять договор.

— До решения суда действует запрет Арлена на блокировку хозяйственной кассы.

— Запрет касался прежнего кредитора.

— Требование осталось тем же. Смена имени не создаёт новое право.

Оскар пожал плечами.

— Объясните это банку.

Он ушёл.

В наличной кассе оставалась шестьдесят одна крона. Тридцать семь лежали в замороженном банке. Через два дня требовалось платить за муку, через четыре — охране, через шесть — первый взнос старого жалованья.

— Закрываем гостиницу? — спросила Мара.

— Нет. Принимаем только наличные. Деньги храним под описью до решения Арлена. Склад уведомляем письменно, что оплаченный уголь удерживают незаконно. Томас подтвердит объём поставки.

— А мука?

— Купим в деревне дороже.

— На сколько хватит шестидесяти одной кроны?

— На десять дней без ремонта. На шесть, если сломается труба.

Из кухни донёсся стук. На этот раз упала крышка котла.

— Десять, — сказала Мара. — Не будем подсказывать дому.

К вечеру приехал независимый аудитор, которого назначил Арлен. Он привёз четыре книги, копии банковских переводов и сведения из налоговой палаты. Мы работали всю ночь.

Из заявленных двух тысяч четырёхсот крон подтверждались восемьсот четыре.

Двести десять подписал умерший управляющий. Сто восемьдесят относились к чужому мосту. Триста двадцать за мрамор ушли на ремонт столичного дома Вайренов. Четыреста двадцать за трубы провели дважды. Двести пятьдесят за утилизацию кладки не соответствовали выполненной работе. Остальное составляли незаконные проценты, штрафы во время храмовой консервации и поставки серой смеси, которую Роэн не заказывал.