в деревне живут. Далеко ему ехать от работы. Может, квартиру снимет. Конечно, мне бы хотелось, чтобы до этого не дошло. Вы все мои любимые дети, пусть я и постоянно ворчу. Но и Егорушку понять можно. Столько лет впахивать, себе в радостях отказывать, чтобы потом отдать деньги мошенникам. Это многих сломает.

Я сделала глоток чая, не ответив ей. Было много мыслей. Но ни одной толковой.

— Ты пригласи всё же того мальчика, — вдруг сказала бабушка. — Очень я хочу с ним познакомиться.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Глава XIX

Никита выглядел смущённым. Под пристальным взглядом бабушки, что разглядывала его лицо, и тяжёлым, проницательным взглядом отца, который пожал ему руку, едва он зашёл в квартиру.

Никита мялся на пороге, не решаясь пройти дальше, даже когда бабушка приглашала его на кухню. Пришлось самой вести его за руку и усаживать за стол. Вся его уверенность и спесь мигом испарились, когда он увидел папу и бабушку. И, если честно, мне очень хотелось запечатлеть этот момент.

Мама к нам так и не вышла за всё время, что мы тут сидели. А Никита гостил долго. Бабушка испекла пирог с рыбой и почти весь его скормила Никите. А нам с папой досталось по одному кусочку.

Бабушка хоть и выглядела суровой, но что-то в нём ей явно понравилось.

— Как говоришь, тебя зовут? — прищурившись, спросила она.

— Никита, — в который раз повторил он и жалобно посмотрел на меня.

Я же предпочла в этот разговор не вмешиваться, наслаждаясь его растерянностью. В школе его таким не часто увидишь.

— А фамилия, фамилия твоя какая?

— Сафронов.

— Знала я одних таких Сафроновых. В соседнем подъезде жили, — проговорила бабушка с ностальгией. — Давненько. Верочка тогда ещё в начальную школу ходила…

— Да, кхм, — неловко прокашлялся Никита. — Это я. Второй подъезд. Двадцать третья квартира. Мы там с мамой жили. Потом уехали за папой в Португалию.

Бабушка с папой переглянулись. Наступила странная тишина. Затем папа посмотрел на меня. И я непонимающе похлопала глазками.

— Что? — спросила я настойчиво.

— Так это судьба, значит? — с каким-то суеверным принятием сказала бабушка. — Верочка этого не помнит, а мы не хотим ворошить старую травму…

— Я понимаю. Тоже не стал ничего говорить, — кивнул Никита.

— Вы о чём? — повторила я с ещё большим нажимом и толкнула Никиту локтем в бок.

Он отстранился, потерев ушибленное место.

— Давайте уже. Я голову сломала, — продолжала я требовать и одарила всех троих нетерпеливым взглядом. — Мы с ним и правда дружили когда-то? — показала я на Никиту большим пальцем.

Папа кивнул.

— Тебе лет семь-восемь было. В один класс ходили. Я вас обоих по утрам в школу водил. А мать Никиты забирала после занятий. Но той осенью она задержалась на работе, — папа замолчал.

Никита тоже странно отреагировал, опустив голову. А в моей голове словно проснулись давно забытые воспоминания. Они скреблись острыми когтями по внутренней стороне черепа. Сначала это было просто чёрное пятно, но постепенно оно расширялось, и в его центре появился лучик белого света.

Очень. День после школы. Занятия только закончились, и здание опустело. Только мы с Никитой остались во дворе, наступая на сухие листья и радуясь, если они хрустели под ногами. Подсчитывая, сколько удалось найти идеально сухих листочков.

Мама Никиты задерживалась, и он предложил пойти ей навстречу.

Нам строго-настрого запрещалось выходить с территории школы без сопровождения взрослого. Я помнила этот наказ и долго не соглашалась на его уговоры. Но в конечном итоге Никита меня уломал.

Бабушка говорила. Она предупреждала. Даже если до школы совсем недалеко от нашего дома, мы не должны гулять одни. Ведь совсем недавно в окрестностях завелась стая собак. Они были агрессивны по отношению к людям. Я слышала, как бабушка жаловалась, что коммунальщики ничего не хотят с ними делать, сколько бы жалоб им ни писали.

Но если честно, ни я, ни Никита этих собак ни разу не видели. До того момента.

Я помню, как улица вмиг опустела. Помню, как мы играли в шпионов, преследуя бездомного кота так, словно это был заколдованный злодей. И помню лай, который донёсся сзади.

Всё случилось мгновенно. Никита не успел увернуться или убежать — одна из собак прочно вцепилась ему в плечо, прокусывая тонкую курточку и лямку рюкзака с машинкой.

Я закричала. Стараясь отмахнуться палкой, что ещё секунду назад была шпионской тростью с лазерным наведением. Но другая собака вцепилась мне в штанину и дёрнула на себя. Я упала, быстро перевернулась на живот и почувствовала, как она начала трепать мой рюкзак.

Ветер поднял пыль и листья, бросая их мне прямо в лицо. И в этот момент я подумала совершенно не детские мысли.

«А… я… умираю? Это вот так происходит?»

На безлюдной улице, окружённой стаей бродячих собак. Слыша, как трескается ткань моего любимого рюкзачка и куртки Никиты. Слыша их рычание и лай. Почувствовав липкую тёплую кровь, в которую нечаянно попала моя ладонь.

В тот момент мир детства. Мир, окружённый безопасными взрослыми, игривыми щенками. Мир, в котором со мной в одной квартире жила собака. Точно такая же дворняжка. Которая играла со мной. Спала со мной. С которой мы делили одно мороженое на двоих. Этот мир вдруг приобрёл один-единственный цвет.

Оттенок крови Никиты, который уже не сопротивлялся. Плечо, которое было разорвано до кости.

Я резко поднялась из-за стола, хватая ртом воздух и не в силах надышаться. Перед глазами заплясали чёрные мушки.

Вот откуда этот страх. Вот откуда провал в памяти. Психика сама закрыла к нему доступ. Чтобы я больше не испытывала тех ужасных панических атак. Чтобы лучше переносила встречи со случайными собаками.

Никита не рассказывал, потому что не хотел ворошить этот рой. И сам, я уверена, вспоминать не хотел. И родители тоже…

Я не помню, что произошло дальше. Вероятно, нас спасли. Вероятно, я потеряла сознание. Но на удивление на моём теле не было ни единого шрама, ни единого укуса. А вот рюкзачок, который я так любила в детстве, пропал. Вероятно, именно его и порвали собаки, не успев добраться до меня.

Перед глазами плясали и другие моменты. Тогда я жила как в тумане. Боялась каждого шороха. Почти не выходила на улицу без сопровождения папы. Даже просто погулять.

Мне было страшно. Так страшно, что я предпочла забыть эти два года с момента нападения. И то, что случилось до него.

А кошмары… кошмары стали той частью памяти, что откликалась на переживания