риск. Одновременно мы пробиваем расширенную грунтовку на Торопец, там одиннадцать тысяч жителей, надеемся таким образом покрыть дефицит неквалифицированной рабочей силы. Ведь уезжают же из Красовска, чего скрывать, массово уезжают. Проще сказать, бегут, вы же не станете этого отрицать.

Он выставляет вперед костяной подбородок.

За ним чувствуется сила, которой у мэра нет.

- И я по-прежнему настаиваю на объявлении в городе чрезвычайного положения. На принудительной мобилизации специалистов, на мобилизации всех военнообязанных вообще, особенно молодежи, не понимающей, что такой ответственность перед страной, патриотический долг. В конце концов мы готовы и ваш Технический колледж на Могутку перевезти, освободим для него часть административных строений...

Мэр резко перебивает его:

- То есть разграбить город, опустошить его, как Мамай, пусть сгинет, черт с ним!..

У мэра багровеет лицо, проступают как на рельефной карте, ветвления вен.

Вид устрашающий.

Полковника этим не сбить:

- За вами - город, за нами - страна!

- Не страна, а конкретный военно-промышленный комплекс!

- Это одно и то же сейчас.

Они упираются друг в друга напряженными взглядами. Кажется, что вот-вот между ними вспыхнет ослепительная, как молния, выгнутая плазменная дуга. У Маревина начинает звенеть в ушах. Он думает: ну почему у нас так всегда, обязательно сшибаемся лбами, стенка на стенку, так что вокруг все трещит...

И ведь трещит.

По крайней мере потрескивает.

- А если Проталина схлопнется? - сухо спрашивает полковник. - Через неделю, завтра, может быть, через час? Что тогда останется от вашего города? Ничего.

Этот вопрос - как будто рушится потолок.

Все вздрагивают.

Потом замирают.

Из-за стены, из приемной доносится глуховатый телефонный звонок.

- Нет, я все-таки не понимаю, - неожиданно подает голос начальник полиции. Он в течение всего разговора глухо молчал, отдувался, довольно шумно сопел, утирал лоб платком, печенкой чувствовал, что все шишки вот-вот посыплются на него. И теперь решил быстренько передернуть рычаг. - Эта, ядрена вошь, извините, копенгагенская интерпретация. Эта, ядрена вошь, что она собой представляет? Я, извините, что-то ни хрена не пойму. Вот я смотрю, - он поводит туда-сюда светлыми, слегка выпученными глазами, - и оно все есть, так сказать, на своих на местах. А вот закрою глаза, - он крепко зажмуривается, - и что? Выходит, ничего этого уже нет?

Взоры обращаются к физику, который сидит рядом с Маревиным. Это и в самом деле сравнительно молодой человек, лет тридцати пяти, в тонких, явно недешевых очках, в легком джемпере, в джинсах, с волосами до плеч. Такой эталон современного преуспевающего ученого.

Хоть на плакат.

Ну он сейчас им всем вмажет.

Однако вопреки ожиданиям физик ничего никому не вмазывает, а несколько смущенно, поперхнувшись, откашливается, потряхивая головой, приглаживает ладонями свою гриву, пропуская волосы между пальцев, без надобности открывает и тут же закрывает крышку тоненького ноутбука с серебряным изображением яблока наверху и лишь после этого неуверенно выдавливает из себя несколько фраз, сводящихся в целом к тому, что общепринятая формулировка «мир такой, каким мы хотим его видеть» - это не совсем копенгагенская интерпретация. Это скорее ближе к интерпретации Марвина Мински - американский ученый, специалист в области искусственного интеллекта, который считает, что наше сознание представляет собой лишь условное отражение квантовомеханической функции выбора. Соответственно «элементарное восприятие», то есть конкретное, в каждый данный момент ограниченное, а в целом выражающееся через фейнмановский интеграл по путям, ответственно за выбор результата эксперимента. Это можно охарактеризовать как объективированный солипсизм. И суть его в том, что нет никакого классической, привычной нам «твердой» реальности. Объективная реальность - исключительно квантовая. Иначе говоря, вероятностная. А «классический мир», макрокосмос, обыденный материальный пейзаж, - это иллюзия, создаваемая нашим сознанием. Это флер, в который мы, как невесту, окутываем квантовую неопределенность...

Нет, все-таки вмазал.

И-как красиво!

Все слегка ошарашены.

- Ну вот опять ни хрена, извините, не понимаю, - бормочет начальник полиции.

Он так и сидит, крепко зажмурившись.

Боится, что если откроет глаза, то вдруг увидит бог знает какую жуткую жуть.

- Я тоже не понимаю, - вежливо соглашается физик.

Мэр как-то весь вскидывается:

- Но вы же специалист.

- Вот потому и не понимаю. И, если честно, мало кто понимает его вообще. Квантовая механика - это такой концепт... Как сказал один из ее основателей, данный феномен во всем мире понимают пять человек, включая меня. Причем четверо понимают неправильно. Эйнштейн, кстати, принял его не сразу. А я ведь, прошу прощения, отнюдь не Эйнштейн. - Он вежливо улыбается мэру. - И вы, вероятно, тоже?

- Упаси бог, - Терентий Иванович машет рукой.

- Позвольте, - медленно соображая, произносит Маревин. - Но, по-моему, эта гипотеза... Мински... вовсе не противоречит копенгагенской интерпретации. Делая, согласно ему, некий выбор, устанавливая, в соответствии с правилом Шредингера, кот жив или мертв, мы тем самым, хотим того или нет, форматируем мир: онтологические траектории фиксируются, укрупняются, образуется именно макрокосмос, то есть привычная нам, объективная, обыденная реальность.

Физик (Маревин припоминает, что зовут его Леонид, фамилия - Коренков, представляли же, а вот отчество вылетело из головы) смотрит на Маревина с некоторым уважением.

- Да, возможно и так. Но ключевой момент копенгагенской интерпретации заключается в том, что объективно реален только классический эксперимент, а квантовомеханическое описание - есть лишь удобная модель для расчета его результатов. Более того, если распространить на данную ситуацию принцип неопределенности, помните Гейзенберга: импульс и локализацию электрона одномоментно измерить нельзя, то, как заметил уже Роджер Пенроуз, мы оказываемся в статусе суперпозиции. Мы получаем именно ситуацию Шредингера с котом. Тот же вопрос: кот жив или мертв? Принято полагать, что ощущения наблюдателя здесь якобы «разделяются», причем - на два суверенных и сосуществующих восприятия. То есть в классическом толковании они друг другу противопоставлены. Вот это-то и сомнительно, утверждает Пенроуз. Ниоткуда не следует, что сам наблюдатель не является также элементом суперпозиции. Мы просто недостаточно хорошо представляем себе природу человеческого сознания. - Физик, средними пальцами, словно бы пытаясь уплотнить мысль, трет виски. - Частично я тут с вами,