Когда мы смотрим голливудский фильм, мы с самого начала зарождаем в сознании так называемый «Священный Перпендикуляр» – то есть модус восприятия, где «отключение скепсиса» по Кольриджу заменяется его сознательной активацией.

Мы ни на миг не даем себе соскользнуть в предлагаемый киномафией сон – и каждую секунду возвращаем ум в истинную реальность происходящего.

Кажется, что подобное просто – но это не так. Все дело в стабильности и устойчивости внимания.

Главной целью во время практики становится не экранная история, а отслеживание моментов, когда мы все-таки проваливаемся в нее, доверившись голливудской промывке мозгов. Цель медитации – полное уничтожение даже самых коротких проблесков подобного «сопереживания».

Другими словами, мы перестаем играть по правилам международной киномафии и более не принимаем экранную байку за чистую монету. Мы видим в ней грязную казначейскую бумажку погорелого резерва, не имеющую никакой реальной ценности.

Как ни странно, осуществить такое сложнее, чем полностью отождествиться со сказкой (хотя усилия «Нетфликса» с «Диснеем» по внедрению левой повестки сильно облегчают медитатору его задачу).

Парадокс в том, что именно это усилие духа позволяет вернуть американскому кинематографу его волнующую свежесть. Потребляемый подобным образом фильм держит вас в напряжении от первой секунды до последней. А если ваше внимание все же соскальзывает в кинонарратив, вы тут же отслеживаете, почему это произошло и какая именно уловка позволила голливудскому гипнозу обойти вашу психическую защиту.

Подходя к голливудской продукции как к тому, с чем вы никогда и ни при каких обстоятельствах не отождествитесь даже на секунду, вы гарантируете себе два часа увлекательнейшей иммерсии (хоть и с другим знаком) – чего не способен добиться ни один современный сценарист или режиссер.

Здесь важно то, что в медитативной практике называют «resolve». Это достаточно формальный момент. Перед просмотром фильма вы официально напоминаете своему уму, чем будут заняты следующие два часа.

Голгофский делится со слушателями конкретной формулировкой подобного напоминания – он практиковал так вместе с делегацией кавказских кинематографистов, будучи гостем фестиваля в Ницце:

Фильм, который я сейчас увижу – это кал, извергнутый голливудскими кафирами и мунафиками с целью лишний раз нажиться на обманутом человечестве и отравить мне мозг. Я буду смотреть на экран брезгливо и осознанно, словно пробираясь по засранному бомжами минному полю. Я ни на миг не позволю себе провалиться в сочувствие к так называемым героям. Я не сползу в переживания по поводу их погонь и перестрелок. Я не поверю в сгенерированные спецэффекты. Я не позволю сценаристу, оператору и режиссеру вызвать во мне просчитанные ими эмоции. Я останусь алертен и ни на миг не потеряю бдительность. Я буду презрительно улыбаться в ответ на любые попытки активистов глобуса и дорожки, шабес-негров белого супрематизма, мастеров селективной эмпатии, спонсоров свального греха, гонцов сексуальной разнузданности, рупоров deep state, темных посланцев Даджала и курьеров ада, осужденных Аллахом и святыми людьми, но все еще брызжущих с экрана своими нечистыми ртами, уловить мою душу и принести ее своему темному господину подобно охотничьей добыче… Бисмиллях!

Голгофский объясняет притихшей аудитории, что проще всего работать с шедеврами «Нетфликса», отражающими глубинные американские архетипы: русские сверлят шахту в ад под мирным американским моллом, взвод бенов аффлеков оказывается в одной комнате с сумками, где лежит двадцать миллионов долларов, и так далее. Все это упрощает практику, делая иммерсию невозможной.

На следующей ступени лучше сосредоточиться на обнаружении элементов левой повестки – с этим тоже никаких сложностей нет. Затем адепт переходит к вспомогательным восприятиям, культивируемым во время просмотра.

Есть целый список стандартных (и очень смешных) голливудских искажений реальности, которые легко отследить – его легко найти в сети (двадцатилетняя блондинка-эксперт по ядерной физике, бесконечные путешествия по вентиляции и пр.). Подобные костыли очень помогут на раннем этапе. Но секрет успешной практики в том, чтобы не отождествляться с этими контрнарративами тоже – вы всего лишь позволяете им держать вас на плаву.

Затем можно перейти к более продвинутым техникам – например, вместо развития т. н. «сюжета» отслеживать монтажные стыки (когда меняется ракурс изображения или вся картинка). Старайтесь не пропустить ни одного. Их полезно считать (от нуля до десяти и назад). Периферийное внимание может при этом замечать модуляции музыки.

«Практика достигает совершенства, – объясняет Голгофский, – когда вы с первой до последней минуты видите в голливудском фильме именно то, чем он является феноменологически – то есть фиксацию движений и звуков, производимых перед камерой богатыми, хитрыми и развратными спонсорами Демократической партии США и их хирургически модифицированными подругами, торгующими своей фальшивой сексуальностью и крокодиловым гуманизмом с целью геополитического внедрения, глобального доминирования, подавления национальных кинематографов, продвижения гнойных политических повесток и получения высокой нормы прибыли…»

Простите, Константин Параклетович, но это уже не феноменология. Феноменологический уровень – это мелькание цветных полос и пятен на белом фоне. А то, о чем вы говорите – это сложная модификация восприятия в духе тех самых левых идей, которые вам так ненавистны.

Голгофский, правда, отмечает, что всего лишь зеркалит подход, применяемый либеральными критиками (как иностранными, так и удерживающими ряд плацдармов на берегах Москвы-реки) при анализе отечественного искусства. Они процеживают его через сито своей повестки. А у нас она несколько другая.

«Цепные сардельки левого коминтерна, – возглашает Голгофский, – делают это, чтобы не потерять заработок или грант, нами же движет высокая духовная цель…»

Так-так, уже интересно. Зачем же нужна эта практика? В чем ее духовный смысл?

Жизнь отличается от телевизора тем, объясняет Голгофский, что мы не можем управлять возникающей перед нами картинкой, нажимая кнопки пульта. Мы можем только перестраивать собственное восприятие. Но именно здесь второй контриммерсивный уровень может оказаться подспорьем, ибо наша жизнь – это тоже своего рода голливудский продукт, обязательный для просмотра.

Разница в том, что в жизни нам удалось то, к чему призывает Кольридж. Мы «приостановили неверие». Мы убеждены, что происходящее с нами творится на самом деле (хотя любой терапевт объяснит, что на девяносто процентов наш ежедневный кошмар состоит из шизоидно-параноидальных интерпретаций, сгенерированных нашим собственным умом).

Мы сами, объясняет Голгофский, это как бы два параллельно идущих сериала. Один – снаружи, другой – у нас внутри. Мы проводим свои жизни в безвыходном и мучительном трансе именно потому, что поставлены врастяжку между двумя этими фильмами.

Но мы можем ускользнуть в узкий просвет между ними. Для этого и нужно двойное разотождествление.

Когда мы впадаем в обычный для современности зомбический транс, мы щепки в море. Но когда мы достигаем разотождествления, мы становимся морем, в котором плавают щепки.

Медитативные практики, подобные випассане, помогают разорвать гипноз, увидев внешний мир (и себя самого) как поток безличных пустых манифестаций.

Но человеку, не практиковавшему с юности, сложно отказаться от галлюцинаторной «полноты жизни». Исчезает все, знакомое прежде.