я… — Бастиан мучительно рылся в памяти. Всё ещё сбит с толку. Или уже снова?

Приют. Мальчишки дразнили: по ночам он разговаривает с отцом. С мёртвым отцом. Правда ли — он и сам давно не помнил; остались только издёвки и тупая, застарелая боль. Выходит, было. Неужели уже тогда проклюнулись первые ростки надвигающегося безумия?

Он очнулся. Дреес терпеливо ждал.

Нет. Об этом — ни слова.

— Нет. Насколько мне известно — нет. И я по-прежнему уверен…

— Господин Таннер, — мягко перебил доктор, — наш мозг подчас проделывает удивительные вещи. Мы далеко не всегда расцениваем их как благо, и тем не менее всё это — защитные механизмы. Сейчас вы под колоссальным давлением. Вы лихорадочно ищете выход. Полагаю, вчера, засыпая, вы рассматривали эти фотографии и невольно запечатлели в памяти лицо Герды…

— Герды?

Дреес кивнул.

— Матери Франциски. Вы так отчаянно нуждались в помощи — в поисках вашей подруги, — что вчерашний вечерний визит вам попросту приснился. Сон оказался настолько убедительным, что вы приняли его за явь. Со Штефаном, полагаю, произошло нечто схожее.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мия рассказала, что в вас стреляли. Запредельный страх способен запускать самые непредсказуемые процессы. Вы говорили, Штефан хотел вам помочь — в вашем видении? Вот и ответ. Всё та же отчаянная потребность в помощи. Мозг подбросил надежду именно тогда, когда страх стал невыносим. А подходящее лицо услужливо подсказала память — из этих фотографий.

— И вы хотите убедить меня, что это нормально?

— Нет. Отнюдь. — Дреес выдержал паузу. — Столь массивное проявление симптомов я расценил бы как весьма тревожный знак. Но то, что я вам изложил, — это медицинское объяснение происходящего.

https://nnmclub.to

 

ГЛАВА 23.

 

Дреес подался вперёд и накрыл ладонью его предплечье. Бастиан едва не отдёрнул руку — но сдержался.

— Важно, чтобы теперь, когда к вам вернулась ясность мышления, вы твёрдо усвоили одну вещь. Все эти встречи, все разговоры — они происходили исключительно в вашем воображении.

Бастиан промолчал. Врач выждал паузу и мягко надавил:

— Вы ведь это понимаете?

Бастиан помедлил. Кивнул. Произнёс почти шёпотом:

— Да. Полагаю, понимаю.

Ложь. В самой сердцевине, в том месте, куда доводы рассудка не дотягивались, он по-прежнему верил: встречи были настоящими. И вновь накатил тот прежде незнакомый, удушающий страх — не перед чем-то внешним, а перед самим собой. Перед тем, что его разум отказывает.

Доктор Дреес откланялся, напоследок посоветовав не вставать и по возвращении домой непременно показаться психиатру.

Домой…

Едва Мия вышла вслед за врачом, Бастиан поднялся. Лежать он не мог. Нужно действовать — искать Анну, искать Сафи. Пока он ещё способен отличать реальное от нереального.

Когда Мия вернулась, она не вошла — замерла на пороге, привалившись плечом к косяку, руки за спиной.

— Простите, что я тогда так на вас обрушилась. То, что вы рассказывали… это ударило по мне. Я была слишком поглощена собственной болью и забыла, что вы делаете всё это не нарочно. Я ведь знаю — вам тоже приходится несладко.

Несладко. Мягко сказано.

В памяти вспыхнули последние секунды перед обмороком. Бастиан шагнул к прикроватной тумбочке, выдвинул ящик. Пусто. Разумеется.

Наклонился. Пошарил внутри. Выпрямился.

— Что? — спросила Мия.

— Отвёртка. Мне казалось, она только что здесь лежала.

Мия оттолкнулась от косяка, неторопливо подошла. Остановилась вплотную, покосилась на раскрытый ящик и подняла на него глаза.

— Я уже не знаю, что на это отвечать.

Бастиан ничего другого и не ждал.

— Да уж. А как насчёт простого: «Я забрала отвёртку из ящика»?

— И положила обратно, чтобы потом снова забрать? Даже вам это должно казаться нелепым.

— Почему этот… — Он осёкся. — Нет, постойте. Давайте исходить из того, что у меня были галлюцинации. Тогда объясните: почему мой воображаемый Штефан велел мне спросить у вас, отчего похитили именно Анну?

Мия пожала плечами.

— Понятия не имею. Я не психолог.

— Но ведь это странно, согласитесь. Получается, галлюцинация сама подстраивает собственное разоблачение. Она неизбежно рассыплется — в тот самый миг, когда я задам вам этот вопрос.

— Я правда не представляю, по каким законам живут галлюцинации. Или как бы вы это ни называли. Одно знаю точно: мы все здесь в отчаянном положении. И кое-что из того, что вы якобы пережили, попросту невозможно.

Она смолкла. Потом заговорила иначе — тише, решительнее:

— Но думаю, пора вам кое-что увидеть. То, что мне, пожалуй, следовало достать ещё вчера. Возможно, это касается вас напрямую. И объяснит, зачем вы здесь.

Мия вышла и вернулась через пару минут. В руке — книжица формата А5: записная книжка, потрёпанная, с пожелтевшими от времени краями.

Бастиан ожидал, что она протянет её ему, но Мия не спешила. Остановилась поодаль и прижала книжку ладонями к животу — бережно, словно оберегая что-то хрупкое.

— Я нашла её под расшатанной половицей в спальне. Споткнулась, подняла доску — а там она. Это было вскоре после того, как тот человек бесследно исчез. Книжка принадлежала ему, сомнений быть не может. Он вёл дневник — записывал всё, что здесь с ним происходило.

Она перевела дыхание.

— Я прочла от корки до корки. Это… самое страшное, что мне довелось читать в жизни. До сих пор не укладывается в голове, через что он прошёл.

Голос дрогнул, но она продолжила:

— Когда я её нашла, книжка была куда толще. Я вырвала все страницы, где мелькали имена жителей. И те, где описывалось такое, что мне пришлось их сжечь. Иначе я не обрела бы покоя. Может, это было ошибкой. Может, теперь недостаёт важного. Но сделанного не воротишь. То, что там было написано… этого невозможно вынести.

Она протянула книжку.

— Возьмите. Прочтите. Потом поговорим. И тогда вы поймёте, почему я допускаю, что он мог быть детективом.

Бастиан принял книжку. Мия молча вышла и притворила дверь.

Он провёл пальцем по истёртой обложке, пересёк комнату и опустился в кресло у кровати.

Раскрыл — и первым, что увидел, была бахрома вырванных страниц.

Первый уцелевший лист оказался убористо исписан от руки — безошибочно дневниковым почерком. Бастиан откинулся на спинку и начал читать.

Дневник. День 12-й.

 

Я нахожусь в этой деревне уже почти две недели — в деревне, столь разительно непохожей на всё, что мне прежде доводилось наблюдать в человеческом общежитии. Такое чувство, будто я проделал