зачем выложил ему всё — при том что деревенские якобы до смерти боятся помогать чужакам. Он надеялся, что Мия сумеет объяснить.

Но чем ближе он подходил, тем настойчивее мысли сворачивали к тому, от чего он бежал. Франциска. Мать Франциски. Что с ним, чёрт возьми, происходит?

Он был уверен — абсолютно уверен, — что побывал в том доме и разговаривал с Франциской. А потом оказалось: дом пустует. Когда-то он принадлежал матери Франциски, которой давно нет в живых. И Франциска была вовсе не Франциской, а её покойной матерью — такой, какой та выглядела двадцать лет назад.

С ума сойти. Галлюцинации? Но откуда тогда он знал, как она выглядела? Знать не мог. Однако узнал на фотографии. Значит, он с ней всё-таки говорил. Или лишь вообразил, что узнал. Впору рехнуться.

И ведь кто-то ночью пытался проникнуть к нему в комнату. Дверная ручка, дрогнувшая в темноте. Торопливые шаги в коридоре. Заточенная отвёртка в ящике тумбочки, бесследно исчезнувшая. И Мия, уверявшая, что в доме никого быть не могло.

Вдруг за всем этим стоит она? Но зачем? Зачем изображать готовность помочь, а потом внушать ему, что у него бред? А остальные — Франциска, её муж? Все они заодно? Насколько это вообще возможно?

Дорога перед ним качнулась. Тупая тяжесть разлилась в голове. Он мотнул ею — раз, другой, третий, — пытаясь стряхнуть наваждение.

Что с ним творится? Дело в невыносимости происходящего? Страх за Анну, за Сафи, за собственную жизнь — неужели всё это нашло себе именно такой выход?

Он едва не прошёл мимо. Свернул к двери и машинально отметил: не задумываясь, выбрал верную дорогу.

Несколько секунд после звонка — дверь открылась. Мия стояла на пороге, сосредоточенная, серьёзная.

— Наконец-то. Я уже тревожилась. Заходите.

Он прошёл за ней в гостиную и без приглашения опустился в кресло.

— Подождите. Я как раз заварила чай, чудесный. Вам тоже не помешает.

Не дожидаясь ответа, вышла и вернулась с дымящейся чашкой. Осторожно поставила перед ним.

— Пейте, пока горячий. И вкусный, и полезный.

Обошла стол, села наискосок. Бастиан поднял чашку, отхлебнул. Она не преувеличила: мягкий вкус, едва уловимая сладость.

Мия подождала, пока он сделает ещё глоток и поставит чашку.

— Что с вами стряслось? Вы были совершенно невменяемы.

— Да. И до сих пор. По мне только что стреляли. Несколько раз.

Глаза Мии расширились.

— Что?!

— Я побежал из деревни. Был настолько не в себе, что хотел одного — убраться отсюда. Добрался до опушки, и тут они открыли огонь. Со всех сторон.

Мия подалась вперёд, быстро окинула его взглядом.

— Ранены?

— Нет.

— Хотели помешать вам уйти.

— Да. Штефан сказал то же самое. И у них это вышло.

Она дёрнулась, будто от ожога.

— Штефан?

— Штефан. Вы знаете, кто это?

По её лицу медленно разлилось недоверие.

— Нет, я… Я знаю только одного Штефана. Я ведь рассказывала вам. Он тогда…

— Не тогда. Сейчас. Сегодня. Здесь. Мужчина из деревни. Лет тридцати пяти — тридцати восьми. Чуть ниже меня, светлые волосы до плеч, трёхдневная щетина. Говорил о вас так, будто знает лично.

Глаза Мии сузились.

— Что вы затеяли, Бастиан? Чего добиваетесь? Хотите меня помучить?

— Что? Чем?

Она смотрела ему в глаза — пристально, невыносимо долго.

— Вот это я и пытаюсь понять. Расскажите-ка ещё раз про мать Франциски.

— При чём тут она? Речь совсем…

— Ответьте, Бастиан. Вы действительно верите, что разговаривали с покойной матерью Франциски?

— Чёрт возьми, я знаю, что разговаривал с женщиной, которая выглядит точь-в-точь как покойная мать Франциски!

Лицо Мии окаменело.

— В пустующем доме. Женщина на фотографии — мать Франциски. И вы настаиваете, что беседовали с человеком, которого нет в живых около двадцати лет?

— Разумеется, я понимаю, как это звучит, — отрезал Бастиан. Нечего обращаться с ним, как с помешанным. — Но должно быть объяснение. У матери Франциски была сестра-близнец? Просто сестра? Близкая родственница, похожая как две капли воды?

Мия нахмурилась. Опустила глаза. Помолчала.

— Насколько мне известно — нет. Но допустим. Неужели Франциска сама бы этого не учла? Исключено. Я знала её мать. Я бы знала.

Бастиан смотрел, как уплывает соломинка, за которую он пытался ухватиться.

— Я, вопреки всему, была склонна вам верить. Всё это время искала разумное объяснение. — Пауза. — До этой минуты.

Она поднялась и молча вышла. Не успел он опомниться — вернулась. В руке фоторамка.

Подошла, положила на стол перед ним. Бастиан наклонился — стекло бликовало, — но затем различил лицо. Длинные волосы. Щетина.

— Да. Это он. Это Штефан.

Одинокая слеза выкатилась из уголка её глаза. Бастиан, как заворожённый, проследил за ней: медленная дуга по щеке, скольжение к уголку губ — и замерла.

— Это Штефан. Мой Штефан. Он бесследно исчез. Снимок сделан за несколько недель до того дня. — Голос её надломился. — Зачем вы причиняете мне эту боль?

Последние слова — хриплый, едва различимый шёпот.

— Нет! — Бастиан вскочил. Оказался вплотную перед ней, но Мия даже не шелохнулась. — Нет, чёрт возьми! Не я причиняю боль — вы! Мне! Сначала Франциска, её мать — а теперь это. Не смейте… — Он осёкся. Точно током ударило. — Откуда мне знать, как выглядел Штефан. Не сейчас.

Ссутулившись, она отвернулась, вышла из гостиной и тихо притворила за собой дверь.

Бастиан стоял посреди комнаты. Потерянный. Опустошённый.

Мысли метались, перебивая одна другую. Он пытался ухватить хоть одну — не успевал додумать: следующая уже вытесняла. Обвёл взглядом голые стены. Мебель медленно поплыла. Чёрные мушки замельтешили перед глазами, пульс заколотился в висках.

Когда он впервые увидел Мию? День назад? Два? Но ведь он только раз… Сафи. Анна. Что с ними? Существуют ли они? А если существуют — здесь ли, в этой деревне, где он уже дважды разговаривал с людьми, умершими четверть века назад? Безумие подбирается ближе, хватает крепче?

Но как такое возможно? Он вёл нормальную жизнь. Вполне нормальную — если не считать ранней смерти родителей. Ему вспомнились давние слова Герхарда Фогельбуша, бывшего начальника отца. Они тогда говорили об отце, и Фогельбуш обронил: Хорст Таннер в иных вещах был весьма своеобразен, порой труден в общении, прямо-таки странен — но при этом гениален.

Порой труден. Прямо-таки странен. Он унаследовал эту склонность? И она проявилась куда острее, чем у отца когда-либо?