нанести грим и переодеться. Более десятка человек из класса участвовали в выступлении объединенного хора шестых классов. Но Хуан Шу выступала еще и как индивидуальный исполнитель. Аудитория была полупустой, и мне показалось, что Фэн Сюэцзяо выглядела еще более одинокой. Она пробормотала что-то в духе: «Я знала, что мне было бы лучше участвовать в хоре». Но когда все собрались в 12:30, Фэн Сюэцзяо переоделась в яркий тибетский костюм и повязала на голову разноцветные шнуры, в том числе и маленькую резинку с вишенкой, ту, которую ей подарила Хуан Шу. Оказалось, что представление, которое они подготовили, было парным тибетским танцем. Я спросил Фэн Сюэцзяо:

– Ты же не можешь выходить на сцену, зачем ты так вырядилась?

– А тебе что за дело? Это мое право, – ответила Фэн Сюэцзяо.

Оба яруса театра «Чжунхуа» – и верхний, и нижний – были битком заполнены сидящими преподавателями и учащимися школы «Хэпин». Кругом царила темнота. Среди зрителей были представители родителей, принимавшие активное участие в строительстве кампуса, такие как дедушка Фэн Сюэцзяо и отец Ху Кайчжи. Пока не началось представление, я искал взглядом фигуру Хуан Шу – и не находил. На открытии были исполнены два групповых танца, одна сценка и прочитано одно стихотворение. Под предлогом того, что мне нужно сходить в туалет, я отпросился у Урки, выскользнул из зала, открыл боковую дверь и впустил Цинь Ли. Перед представлением он пришел ко мне домой и сказал, что хочет посмотреть представление. Разгадав его замысел, я спросил:

– Ты хочешь увидеть Хуан Шу?

Цинь Ли ответил молчаливым кивком. В темноте я отвел его в угол и хотел прокрасться обратно в театр. Но я не вернулся на свое место. Я стоял с Цинь Ли в углу, ближайшем к сцене. Когда завуч проходил мимо, он спросил нас, почему мы здесь стоим. Я солгал и сказал, что это ученик старших классов, который помогает поддерживать порядок. С этого ракурса мы с Цинь Ли одновременно увидели Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо, которые стояли на ступеньках на заднем плане сцены и разговаривали друг с другом. Меняющийся свет на сцене падал на фигуру Хуан Шу, наполовину освещенную, наполовину темную. Правая сторона ее лица была освещена. Она была так прекрасна! Я думаю, что у Цинь Ли в тот момент было такое же чувство восхищения, как и у меня. Длинные черные волосы Хуан Шу были заплетены в бесчисленное множество мелких косичек, губы у нее были красные, лицо розовое, ресницы длинные и густые, а в уголках глаз время от времени вспыхивали мелкие искорки, поблескивающие на свету. Танцевальная юбка очень шла Хуан Шу. Она была не толстая и не худая, особенно на фоне относительно худой Фэн Сюэцзяо. Второй такой нет и не будет, она была уникальна.

Внезапно Цинь Ли спросил в темноте:

– Они что, ссорятся?

В старших классах, когда мы играли в игру, похожую на «Момент истины», мы узнали, что тогда девочки действительно поссорились. Если быть точным, Фэн Сюэцзяо обвиняла Хуан Шу и просила ее отказаться от выступления – танец предполагал выступление двух артистов и был бы неполным без кого-либо. Весь его смысл состоял в идее жить и умереть вместе. Фэн Сюэцзяо чувствовала себя виноватой, когда говорила это, и добавила:

– Если б ты не смогла танцевать, я бы не вышла одна на сцену.

Сейчас Хуан Шу оказалась в затруднительном положении. С одной стороны, она считала, что бойкая на язык Фэн Сюэцзяо в этом случае была права. С другой стороны, учительница музыки, отвечающая за организацию концерта, уговаривала ее выйти на сцену: она рассчитывала, что танец Хуан Шу получит награду, и раскритиковала Фэн Сюэцзяо за ее эгоизм. Прежде чем Хуан Шу вышла на сцену, она взяла Фэн Сюэцзяо за руку и сказала:

– Цзяоцзяо, прости; я обещаю тебе, что в следующий раз обязательно подготовлю новую программу. Ты будешь солировать, а я буду тебе вторить.

Фэн Сюэцзяо подобрала свои длинные рукава и захромала прочь; ее спина, казалось, говорила стоявшей на сцене Хуан Шу, где она будет в следующий раз.

Мне кажется, что на сцене Хуан Шу преображалась. Она больше не принадлежала миру смертных. Струящиеся рукава танцевали в лучах прожекторов под звуки тибетской музыки, подобные естественным звукам природы, и, свиваясь, создавали дуновение ветра прошлого, которое издалека обвевало наши с Цинь Ли лица. Это был ветер нового века, несущий благоухание и надежду. Этот новый век должен был сделать все в мире лучше, прекраснее и благороднее. Жаль, что это так разочаровывает… Мир остался прежним, но он забрал Хуан Шу. Три года спустя, когда я узнал страшную новость, я утешал себя тем, что Хуан Шу не умерла; пока я не увижу это собственными глазами, она не мертва. Она просто вернулась на небо. Один раз посетила наш бренный мир, чтобы вразумить меня последовать за собой…

После нескольких вращений Хуан Шу Цинь Ли сказал, что у него немного разболелась голова и он хочет пойти домой.

Выступления закончились, за ним последовали продолжительная церемония награждения и речь руководителя школы. Сольный танец Хуан Шу «Демон высокогорья» занял лишь второе место, а первое место досталось фортепианному соло, исполнителем которого была племянница Арбузика Таро. Хотя и наступил новый век, а некоторые старые правила так и не отменены до сих пор. В 03:30 дня новогоднее праздничное представление официально закончилось. Я не стал слушать до конца заключительную речь Урки. Вместо этого мы с Цинь Ли выбежали на улицу. Ему пришлось сопровождать меня обратно к велосипедной стоянке. На полпути я увидел Фэн Сюэцзяо, которая с помощью своего дедушки шла к стоянке такси. Тибетскую юбку она уже переодела, но в волосах все еще было множество красивых шнуров. Я позвал ее. Фэн Сюэцзяо повернула голову, постояла немного и сказала несколько слов своему дедушке. Старик сел в машину и уехал один. Фэн Сюэцзяо подошла к нам и спросила:

– Куда это вы двое направляетесь?

– Домой, – ответил я.

Фэн Сюэцзяо сказала:

– Я не хочу возвращаться домой.

– Какое мне до этого дело?

– У меня плохое настроение, и я хочу поехать с вами.

Я посмотрел на Цинь Ли, но его лицо ничего не выражало. Я сказал, что у нас дома нет ничего веселого. Фэн Сюэцзяо, казалось, кокетничая, ответила:

– В любом случае я поеду с вами и вернусь домой вечером.

В этот безвыходный момент я почувствовал к ней жалость. Сегодня она больше не была Маленькой Принцессой и Маленькой Ласточкой, а стала цыпленком в супе. Я хлопнул по заднему сиденью