Собралась я быстро. Выбрала платье глубокого синего цвета — строгое, закрытое, без лишних кружев. Накинула поверх добротный, но не слишком вычурный плащ, прихватила золота из тех денег, что Ридгар выделял на содержание замка.

Во дворе нас ждала карета. Та самая, с треснувшей осью, которую я приказывала починить.

— Стой! — я перехватила руку конюха, который уже открывал дверцу. — Кто проверял колеса?

Парень растерялся, комкая шапку в руках.

— Дык… Кузнец смотрел, миледи. Сказал, на совесть сделано.

— Лезь под карету, — приказала ледяным тоном. — Лезь и смотри снова. Прямо сейчас. Я хочу быть уверенной, что ось не треснет на первом же повороте.

Лотти испуганно жалась к моему локтю, пока конюх, кряхтя, ползал в пыли под днищем экипажа.

Паранойя? Возможно. Но Изольда погибла именно в карете. И я не собиралась повторять ее полет в пропасть только потому, что постеснялась испачкать слугу.

— Все чисто, миледи! — доложил парень, вылезая и отряхиваясь. — Крепко, как скала.

— Вот теперь едем.

Дорога до портового города заняла около часа. Экипаж трясло на горном серпантине, и каждый толчок отдавался в моем теле напоминанием о бурной ночи. Я смотрела в окно на свинцовое море, на острые пики скал, пронзающие небо, и думала. Думала о Ридгаре. О том, как смотрел ли он на меня утром, когда я спала. Или просто ушел, даже не взглянув?

Глава 32

Город встретил нас шумом, гамом и непередаваемым запахом рыбы, соли и нечистот. Узкие улочки кишели людьми. Торговцы, матросы, портовые шлюхи — жизнь здесь кипела ключом, грязная, настоящая, живая. После мертвой тишины замка этот хаос казался музыкой.

— Куда нам, миледи? — прошептала Лотти, опасливо косясь на группу пьяных матросов у таверны.

— Сначала к в лавке, торгующей тканями, — тихо ответила я. — А потом мне нужен аптекарь. Не тот, что поставляет лекарства в замок, а другой. Независимый.

Мы петляли по улицам, пока я не нашла то, что искала. Небольшая лавка с вывеской в виде сушеной жабы и ступки, зажатая между рыбным рядом и скорняжной мастерской. Идеально.

Внутри пахло сушеными травами, плесенью и чем-то резким, химическим. За прилавком сидел сухонький старичок с клокастой бородой, похожий на мухомор.

— Чего изволит благородная дама? — проскрипел он, недобро щурясь. — Приворотное зелье? Или, может, средство от… Нежелательных последствий любви?

— Мне нужен анализ, — я выложила на прилавок завернутый в платок огарок свечи. Той самой, что стащила из спальни в первую ночь. — Хочу знать, что намешано в воске. И я хорошо плачу за молчание.

Золотая монета с профилем герцога, звякнувшая о дерево, сделала старика куда сговорчивее. Он взял свечу, понюхал, лизнул срез, потом капнул на него какой-то едкой жидкостью из флакона. Воск зашипел и окрасился в ядовито-фиолетовый цвет.

— Хм… — аптекарь поднял на меня взгляд, в котором теперь читалось подозрение пополам с опаской. — Изысканная работа, миледи. Дурман-трава, вываренная в белладонне. И еще кое-что… Споры гриба-бормотуна.

— Эффект? — сухо спросила я, чувствуя, как внутри все холодеет. Моя догадка подтвердилась.

— Зависит от дозы, — он пожал плечами. — Если вдыхать пары… Сначала легкость, эйфория. Потом усталость, апатия. Человек становится рассеянным, спотыкается на ровном месте, путает сон и явь. Постепенно сознание мутнеет, появляются видения. В конце концов — остановка сердца или несчастный случай из-за головокружения.

— Такую свечу может сделать любой?

— Что вы! — старик замахал руками. — Запрещено эдиктом герцога десять лет назад. Подобную гадость варят только на черном рынке. Или очень опытные травницы старой закалки.

— Спасибо, — я бросила ему вторую монету. — Вы мне очень помогли.

Мы вышли на улицу. Солнце слепило, но мне казалось, что я погружаюсь во тьму. Травницы старой закалки. Агнетта увлекалась «садоводством» в своей оранжерее. Как же все просто. И как страшно.

— Миледи, вам дурно? — Лотти поддержала меня под локоть.

— Нет, Лотти. Наоборот. Теперь мне все предельно ясно. Идем дальше. Мне нужен маг.

Найти мага оказалось сложнее, но деньги открывали любые двери. Через полчаса я сидела в пыльной гостиной некоего мэтра Кальвина, отставного боевого мага, который подрабатывал консультациями и продажей амулетов от сглаза.

— У вас печать, — заявил он с порога, даже не доставая артефактов. — Мощная работа. Блокирует каналы выхода силы.

— Я знаю, — кивнула я. — Но мне кажется, она повреждена.

Он подошел ближе, провел рукой над моей головой. Воздух затрещал, запахло озоном. Маг нахмурился, его лицо вытянулось.

— Повреждена? Милочка, да она трещит по швам! Это как плотина, в которой пробили брешь. Энергия хлещет наружу тонкой струйкой, но давление внутри растет.

— Это опасно?

— Для окружающих — возможно. Для вас — безусловно, — он хмыкнул. — Сильные эмоции — страх, гнев, страсть — расшатывают структуру. Еще пара хороших потрясений, и блок может рвануть. Либо вы сгорите, либо разнесете половину города. А может, станете полноценным магом, если выживете. Кто ставил печать?

— Герцог Вольмар.

Мэтр Кальвин побледнел и отступил на шаг.

— Уходите, — быстро сказал он. — Я ничего не видел. Денег не надо. Просто уходите.

Мы вылетели из его дома как ошпаренные. Значит, я ходячая бомба. Моя магия вернулась, но она нестабильна. Исцеление Ридгара было спонтанным выбросом, но в следующий раз я могу не контролировать процесс.

Оставалось последнее дело. Рынок. Место, где рождались и умирали сплетни.

Я отправила Лотти выбирать ленты, а сама, надвинув капюшон плаща поглубже, пошла вдоль рядов. Я хотела услышать голос народа. Узнать ту правду, о которой молчат в замке.

— … слыхала? Барон-то наш снова женился! — донеслось до меня от прилавка с рыбой. Две полные женщины азартно перемывали кости знати.

— Бедняжка, — вздохнула вторая, взвешивая скумбрию. — Не жилец она. Проклятие всех заберет. Как Изольду, как Ровену… Все за грехи его расплата.

— За какие грехи? — я не выдержала, подошла ближе, делая вид, что выбираю рыбу. — Разве барон в чем-то виноват?

Торговки оценивающе уставились на меня. Не зря я не стала надевать плащ с дорогой отделкой. Простой крой и скромное платье сыграли свою роль.

— А то как же, милая! — охотно отозвалась первая. — Жестокосердный он. Первую любовь свою, Марису, погубил. Говорят, прогнал ее, опозорил.

— Брешешь, Марта! — перебила вторая. — Не прогнал.