твердым сторонником монархии Рамоґном де Каррансой (Carranza) – упоминались имена Франко и Оргаса. Военный министр записал в своем дневнике: «Франко – единственный, кого следует опасаться». Это была высокая оценка деловых качеств Франко. Асанья дал указание, чтобы за Франко был установлен надзор. В середине августа, когда Франко приезжал в Мадрид, директор управления безопасности Анхель Галарса выделил для слежки за ним трех сотрудников[326].

Двадцатого августа, во время пребывания Франко в Мадриде, он посетил военное министерство и встретился с заместителем министра, который напомнил Франко о необходимости нанести визит министру. На другой день Франко пришел в министерство. На личной встрече Асанья выговорил ему за прощальную речь в Сарагосской академии. Внешне Франко спокойно выслушал замечания, но Асанью это безразличие не обмануло. Он потом записал в дневнике, что Франко «старается казаться искренним, но все это сплошное лицемерие». Асанья предостерег Франко несколько свысока, что друзья и поклонники могут завести его слишком далеко. Франко возразил и заявил о своей лояльности, хотя и признал, что враги республики из лагеря монархистов хотят видеть его на своей стороне. Заодно он воспользовался случаем проинформировать министра, что считает закрытие академии серьезной ошибкой. Когда Асанья намекнул Франко, что собирается прибегнуть к его услугам, молодой генерал заметил с ироничной улыбкой: «И чтобы прибегнуть к моим услугам, за мной установили слежку на полицейском автомобиле! Нужно понимать, что я никуда не хожу». Асанья смутился и велел прекратить слежку[327].

Двуличный Франко, каким он выглядит в воспоминаниях Асаньи, полностью соответствует тому, каким он видится в документе, написанном им в защиту своей речи при закрытии академии[328]. Асанья еще проявил снисходительность к Франко, уверенный, что сможет приручить его[329]. Похоже, он просчитался, решив, что Франко можно манипулировать, как его братом, к которому Асанья, хорошо знавший Рамона, испытывал неприязнь и презрение.

В начале мая Франко отказали в разрешении защищать Беренгера в трибунале. Но Высший совет армии (Consejo Supremo del Ejeґrcito) вскоре отменил ордер на арест Беренгера, а Молу 3 июля постановил освободить Верховный трибунал (Tribunal Supremo). Тем не менее «дело об ответственности» продолжало оставаться предметом глубоких раздоров, и умеренные члены правительства, включая Асанью, хотели бы похоронить его. После ожесточенных дебатов 26 августа кортесы поручили «Комитету по ответственности» разобраться с политическими и административными нарушениями в Марокко, репрессиями в Каталонии в период с 1919-го по 1923 год, военным переворотом 1923 года, диктатурами Примо де Риверы и Беренгера и трибуналом над мятежниками из Хаки[330]. К возмущению Асаньи, который справедливо считал, что деятельность комитета наносит ущерб республике, несколько престарелых генералов из правительства Примо де Риверы в начале сентября оказались под арестом[331].

Враждебность части офицеров и сомнения многих из них по поводу правильности курса, взятого республикой, усилились в ходе обсуждения проекта новой конституции, проводившегося с середины августа до конца года. Статьи светского характера, особенно те, что были направлены на ослабление влияния Церкви на образование, вызвали истерическую реакцию на страницах правой прессы. Решимость республиканцев и социалистов, составлявших большинство в парламенте, провести эти статьи в жизнь привела к отставке двух видных членов кабинета. Это были консервативный премьер-министр Нисето Алкала Самора и министр внутренних дел Мигель Маура Гамасо. Асанья стал премьер-министром, оставаясь военным министром. Пресса правых подняла крик, что этим «само существование Испании поставлено под угрозу»[332].

Сообщения правой прессы об анархии в стране и апокалиптические предсказания о возможных последствиях реализации конституционных положений, а также неукротимая решимость левых республиканцев довести до конца «дело об ответственности» нагнетали напряженность в среде армейских офицеров. По мнению большинства из них, одни генералы, обвиняемые в мятеже, на самом деле в 1923 году лишь пытались остановить сползание страны к анархии, тогда как другие – Беренгер и Фернандес де Эредиа – были привлечены к суду именно за подавление мятежа в Хаке. О бывшем командующем Арагонским военным округом Фернандесе де Эредиа говорили как о человеке, поставившем подпись под смертными приговорами. Плакаты, книги и даже пьеса Рафаэля Альберти «Фермин Галан» воспевали «мучеников республики». Рамон Франко посвятил свою книгу «Мадрид под бомбами» (Madrid bajo las bombas) «мученикам свободы капитанам Галану и Гарсиа Эрнандесу, убитым в воскресенье 14 декабря 1930 года испанской реакцией, воплощенной в монархии Альфонса XIII и его правительстве под руководством генерала Дамасо Беренгера». Офицерский корпус, за исключением самых убежденных республиканцев, проявлял недовольство тем, что из Галана и Гарсиа Эрнандеса делают святых. Франко особенно возмущал тот факт, что в республике действуют двойные стандарты: с одной стороны, собираются пересматривать повышения офицеров, произведенные в 20-х годах, а с другой – насаждают неприкрытый фаворитизм по отношению к тем, кто помогал ее становлению. По иронии судьбы Рамон Франко оказался на посту генерального директора службы аэронавтики. Но брат Франко злоупотребил своей должностью и принял участие в заговоре анархистов против республики. Своего поста он лишился, а от тюрьмы его спасло только избрание депутатом парламента от Барселоны, а также поддержка коллег-масонов[333].

Когда «Комитет по ответственности» начал собирать показания для предстоящего суда над организаторами расправ над мятежниками из Хаки, Франко предстал перед ним 17 декабря 1931 года в качестве свидетеля. Ответы его были сухи и относились сугубо к существу дела. Он напомнил, что военно-процессуальный кодекс позволяет привести смертный приговор в исполнение сразу после судебного разбирательства без предварительного одобрения со стороны гражданских властей. Однако, когда его спросили, не хочет ли он что-либо добавить к этому заявлению, он стал решительно защищать военную юстицию как «юридическую и военную необходимость, поскольку преступления, военные по своей сути и совершенные военнослужащими, должны рассматриваться персоналом, специально подготовленным в военном отношении для этой миссии». А так как члены Комитета не имеют военного опыта, то они некомпетентны решать, что происходило в военном трибунале по делу о мятеже в Хаке.

Когда заседание продолжилось на другой день, Франко опроверг излюбленное утверждение республиканцев, заявив, что Галан и Гарсиа Эрнандес совершили воинское преступление. Поставив под сомнение посылку Комитета, что они подняли политическое восстание против незаконного режима, Франко заявил: «Обязавшись свято хранить оружие Нации и жизни граждан, в любое время и в любой ситуации преступно нам, людям, облаченным в военную форму, поднимать это оружие против Нации или против Государства, вручившего его нам. Армейская дисциплина, само существование армии и здоровье государства возлагают на нас, военных, горькую обязанность применять закон по всей его строгости»[334]. Хотя и обставленное оговорками об уважении к парламенту, заявление указывало на то, что Франко рассматривает