военному губернатору Сарагосы Агустину Гомесу Морато, считавшемуся республиканцем. Действительно, в июле 1936 года Гомес Морато будет заключен националистами в тюрьму как противник военного мятежа. Гомес Морато заменил флаг и позвонил во все части Арагонского военного округа, приказав сделать то же самое. Франко ответил, что на изменение официальной символики необходим письменный приказ. И только 20 апреля, когда новый командующий округом генерал Леопольдо Луис Трильо подписал соответствующий приказ, Франко распорядился спустить монархический флаг[288].

В 1962 году Франко путано и односторонне интерпретировал историю падения монархии, опубликовав наброски воспоминаний, в которых обвинил защитников монархической крепости в том, что они открыли ворота врагу. Враг состоял «из кучки республиканцев, франкмасонов, сепаратистов и социалистов». О франкмасонах он говорил, что это «безбожники и предатели в изгнании, преступники, жулики, мужья, обманывавшие своих жен»[289]. Узость его интерпретации поражает с нескольких точек зрения. Приверженность Франко диктатуре понятна. И для него ситуация, когда в 1923 году король смирился с военным переворотом, не была нарушением Конституции. Это типичный взгляд военного, который не сомневается в праве армии управлять страной. И сейчас, по прошествии долгих лет, он считал, что в апреле 1931 года монархию нужно было – а если бы не Санхурхо и его гражданская гвардия, то и можно было – отстоять. Хотя в то время он наверняка так не думал. Франко с удобством для себя забыл о своем тогдашнем грубом прагматизме. Другие совершали ошибки, а он из всего извлекал для себя пользу и поднимался по ступеням служебной лестницы.

И все-таки случай с флагом показывает, что на Франко сильно подействовало падение монархии и он хотя бы таким способом выразил протест против республики. Речь не шла о сознательном неподчинении. Не похоже и на то, что он заранее хотел создать себе репутацию в консервативных кругах. Держа над зданием академии монархический флаг, Франко хотел лишь показать, что в отличие от офицеров, которые были частью республиканской оппозиции или хотя бы состояли в контакте с ней, он ни в коей мере не запятнан неверностью монархии. Значительно дальше, чем от офицеров-республиканцев, которых он, естественно, презирал, он отошел от своего брата Рамона, ставшего для него одной из самых отталкивающих фигур среди офицеров, предавших короля. Свое поведение Франсиско считал более достойным, чем того же Санхурхо, которого он позже, как и Беренгера, посчитал виновным в падении монархии[290]. Однако он не позволит, чтобы печаль по поводу крушения монархии мешала его карьере. Монархия монархией, но прагматичный Франко не пошел так далеко, как это сделал, например, родоначальник испанских военно-воздушных сил генерал Кинделан, который предпочел отправиться в добровольное изгнание, чем жить при республиканском строе[291]. Тем не менее Франко открыто возмущался офицерами, выступавшими против монархии и получившими в награду за это высокие посты. 17 апреля генерал Гонсало Кейпо де Льяно стал командующим Мадридским военным округом, генерал Эдуардо Лоґпес (Loґpez) Очоа – Барселонским округом, а генерал Мигель Кабанельяс – Севильским округом. Все трое сыграли важную роль в дальнейшей карьере Франко, но ни одному из них он никогда не доверял.

Может быть, имея в виду именно эти назначения, Франко написал 18 апреля письмо маркизу де Лука де Тена, директору монархической газеты «А-бэ-сэ», наиболее влиятельной правой газеты Испании. Дело в том, что газета опубликовала сообщение о намерениях правительства направить Франко в Марокко верховным комиссаром. Этот пост считался самым престижным в армии, и Франко, несомненно, мечтал о нем. Основанием для газетной статьи оказалось предложение министра внутренних дел Мигеля Мауры военному министру Мануэлю Асанье назначить Франко на эту должность. Это была попытка сыграть на самой чувствительной струне Франко и заручиться его лояльностью. Но это теплое местечко отдали генералу Санхурхо, который находился на посту недолго, сочетая обязанности верховного комиссара с командованием гражданской гвардией. Этот поворот карьеры Санхурхо, несомненно, усилил подозрения Франко по поводу того, что генералу таким образом заплатили за предательство. В своем письме формально Франко просил опубликовать опровержение сведений о своем назначении, но на самом деле он хотел подчеркнуть дистанцию между собой и новыми правителями страны. Нарочито путано и двусмысленно он пояснил, что никакого нового поста ему не предлагали, и заявил при этом: «Я не мог бы принять пост, от которого можно отказаться, поскольку это могло быть истолковано как проявление давних симпатий к недавно утвердившемуся режиму или как результат возможного проявления пусть минимальных колебаний и уклонения от исполнения своих обязанностей»[292]. Тот факт, что Франко счел необходимым прояснить свою позицию через ведущую консервативную газету, указывал на определенные амбиции и осознание им своей общественной значимости. Продемонстрировав в своем заявлении верность монархии, он не сжигает мостов и далее выражает свое уважение к «национальному суверенитету», демонстрируя осторожный прагматизм и гибкость.

Лояльность военных во времена республики подверглась строгой проверке. Новый военный министр Асанья, изучив положение дел в армии, взял курс на борьбу с техническим отставанием и с желанием армии вмешиваться в политику. Асанья был сторонником экономного расходования средств, интеллектуалом, способным глубоко вникать в суть дела. Он не собирался обращать внимание на чувства военных и потакать их коллективному «эго». Армия, которой ему поручили руководить, была явно слаба технически, зато ее численность, и особенно численность офицерского корпуса, была слишком велика. Вооружения, даже устаревшего, не хватало, дефицит боеприпасов и горючего не позволял осуществлять полноценную боевую подготовку и маневры. Асанья намеревался сократить армию до пределов, соответствующих экономическим возможностям страны, поднять ее боеспособность и устранить угрозу милитаризации политической жизни Испании. Даже офицерам, разделявшим его взгляды, вряд ли пришлись по душе его планы в отношении офицерского корпуса. Тем не менее продуманное воплощение идей Асаньи вполне могло обеспечить ему поддержку в армии, хотя конфликт был почти неизбежен. Асанья и правительство, в которое он входил, были полны решимости устранить, насколько возможно, ошибки диктатуры Примо де Риверы. Но была масса офицеров – и Франко в числе первых, – которые молились на диктатуру, ибо сделали при ней завидную карьеру. Они, разумеется, не могли оставаться равнодушными, когда попирались их святыни. К тому же Асанья не был свободен от политических пристрастий, отмечая наградами тех, кто проявлял наибольшую лояльность республике. Это были в основном члены «хунт обороны», представлявшие артиллерийские части. Естественно, в проигрыше оказывались «африканцы», противоборствовавшие хунтам с 1917 года[293].

Мероприятия первых месяцев работы Асаньи на посту министра раскололи армию, а правая пресса стала кричать на каждом углу, будто новый режим притесняет армию и Церковь. Это было явным извращением намерений Асаньи.