имел место лорд Пальмерстон, он же старик Пэм. Тот считал, что настоящими людьми являются только англичане, а остальные народы — это не более, чем говорящие двуногие животные. Приходилось, знаете ли, иметь дело с этой пакостью в мире Крымской войны. Именно тогда я впервые ощутил в ноосфере тухлый привкус немотивированной злобы и безграничной лживости. В мире Бородинского сражения, как и во всех предшествующих, подобного еще не было.

— В таком случае впишите в когорту предшественников господина Шваба англичанина Томаса Мальтуса, демографа и священника, напугавшего человечество голодом и болезнями, вызванными неконтролируемым ростом населения, — заметил мой собеседник. — И по хронологической шкале все получается вполне логично, и по идейной составляющей тоже. Британия с начала шестнадцатого века активно сбрасывала лишнее простонародье и младших сыновей знати в колонии, и только потом преподобный Мальтус подвел под этот процесс теоретическое обоснование. И, кстати, если до него исход лишнего населения происходил, так сказать, самотеком, то с середины девятнадцатого века Австралию и Южную Африку начали осваивать на государственном уровне. Отправка в колонии в качестве альтернативы смертной казни разного преступного элемента, в том числе уличных воровок и проституток, можно посчитать разновидностью европейского гуманизма с бесстрастным лицом британского судьи, которого вообще не волнуют такие эфемерные понятия, как правда и справедливость. Главное, чтобы все было по закону.

— Все верно, — кивнул я, — при этом законы в Британии с древнейших времен писали люди, которым ровным счетом было плевать и на правду, и на справедливость, и на совесть. А еще мне подсказывают, что в тамошнем суде бывали случаи, когда обвинитель заявлял, что доказательства виновности подсудимого являются государственной тайной Соединенного королевства, и судья принимал его слова на веру. Но и это — только лишь следствие чувства неумеренной алчности, какое с самого ее начала охватило всю западную цивилизацию снизу доверху. Англосаксы в этом деле на первом месте, но остальные тоже хороши. И не стоит думать, что запредельной эксплуатации подвергались лишь народы в африканских и азиатских колониях. На самом деле это не так. Испания насиловала Нидерланды, доставшиеся ей в ходе династических пертурбаций, Англия — Ирландию, а Венгрия — Словакию и Хорватию. Венгры вообще никогда не были самостоятельной нацией, но вот в ходе административной реформы в Австрийской империи под управление из Будапешта отдали территории с иноязычным населением — и понеслись ретивые, так, что не остановишь. Но и это еще не сам постгуманизм как он есть, а всего лишь питательная среда, благоприятная для его возникновения. Зерна идей о расе господ и исключительной американской нации, проживающей в Граде На Холме, падали на весьма благоприятную почву, а потому быстро прорастали ядовитыми всходами. Однако тут есть один вопрос, совершенно мною не раскрытый по причине отсутствия соответствующего специалиста. Я имею в виду исламский мир, который ни в коем случае нельзя считать производным от иудео-христианской цивилизации Западной Европы и Северной Америки. Определенный обмен идеями там присутствовал, но не более того.

— Что вы имеете в виду? — насторожился мой собеседник.

— Меня тревожат примеры лютого, нечеловеческого зверства, которое турки-османы и их предшественники арабы времен расширения Халифата проявляли в отношении побежденного и завоеванного христианского населения, — ответил я. — Примеров тому — превеликое множество. И, кстати, в ваши и совсем недавние времена подобную погань мне пришлось давить ударами из космоса и налетами бомбоштурмовой авиации в Пакистане и Афганистане, где исламские постгуманисты, прорезавшиеся из кондовых консерваторов после так называемой Апрельской революции, прекрасно стакнулись с европейско-американской разновидностью таких двуногих. Впрочем, вам это явление отлично известно на собственном опыте.

— Да, известно, — подтвердил мой собеседник, машинально огладив искусственную руку, — и могу сказать, что к нормальному исламу оно, это самое явление, не имеет никакого отношения.

— Там, в моем личном прошлом, — сказал я, — президент Буш-младший, сынок Буша-нынешнего, даже объявил войну мировому исламскому терроризму, посмевшему укусить дающую руку, но, как и всегда, когда пожар пытаются залить керосином, эта борьба не привела ни к чему хорошему. Как мне доложили, через двадцать лет эта затея закончилась эпическим провалом и бегством американцев из Кабула — то ли в силу того, что против идей нельзя воевать только при помощи бомбардировщиков и рейдов спецназа, то ли потому, что американцы, как всегда, сделали ставку на вороватых и безмозглых марионеток из местных. Такого мир еще не видел: взлетающие из Баграма американские транспортники и судорожно цепляющиеся за их шасси добровольные помощники оккупантов, которых просто бросили на произвол судьбы. Суета, крики отчаяния и оторвавшиеся уже в воздухе тела, падающие и разбивающиеся насмерть. И это тоже постгуманизм как он есть, потому что из Сайгона янки вывозили самолетами даже младенцев, которых вьетнамки легкого поведения нагуляли от американских солдат. Впрочем, этот эксцесс, опять же, произошел на американской стороне конфликта, про которую я и так знаю очень много, а потому сейчас меня интересуют их противники. Я хочу знать, с чего все началось (ибо пророк Мухаммад своих последователей ничему подобному не учил) и какими путями с этими идеями можно бороться, помимо полного истребления их последователей. Такое тоже возможно, но только в том случае, если ситуация дойдет до того же накала, как в Содоме и Гоморре. С этой целью вас после специальной подготовки планируется внедрять в различные исламские сообщества в доступных мне мирах от тринадцатого века и позднее. Вам не потребуется никого вербовать или наставлять на путь истинный — из ваших рапортов я хочу знать, в какие догматы исламской религии эти люди верят истово, в какие не очень, чего желают от жизни или, наоборот, боятся, как грешат и что считают праведностью. Поэтому я и назвал эту деятельность разведывательно-исследовательской.

Некоторое время Ибрагим Османов молчал, обдумывая услышанное, потом заговорил:

— Пожалуй, такое задание не будет противно ни моим убеждениям, ни воинской чести, если, конечно, вы не обрушите на грешников огненный дождь. Нет, я выполню ваше задание и в таком случае, но мне тяжело будет знать, что люди, с которым я свел знакомство, уже обречены, и нет им ни спасения, ни даже прощения.

— Нет, — ответил я, — огненный дождь — это совсем не мой метод. Даже воюя с исключительной заокеанщиной, я не обращал в пылающие руины американские города и не засыпал поля Канзасщины и Оклахомщины радиоактивным пеплом. Если придется обрушить свой гнев на какое-то сообщество — неважно, в тридцатом веке или в двадцать втором — то я могу гарантировать, что все непричастные к злодеяниям выживут и будут подвергнуты перевоспитанию, по возможности, без смены основной идентичности, а виновных будут судить и