— Значит, говоришь, нашёл уже мёртвую? А скажи-ка мне, любитель лёгкой наживы, чулок у трупа видел?

— А я ей под юбку не заглядывал!

— Я про тот, что был на шее.

— Вы о чём?

— Всё о том же. О чулке, которым её задушили.

— Не было там его. Голова набок, будто спит. И всё.

— А бабочка?

— Что? — Лицо арестанта вытянулось от удивления.

— Бабочка.

— Какая ещё бабочка, месье?

— Обычная, с крыльями.

— Где?

— На скамейке.

— Вы смеётесь? Вы же сами сказали, что 13 марта, а это две недели назад. Прохладно было ночами. Откуда ей взяться?

— Смотри, Морис, — голос Бертрана прозвучал зловеще, как шорох лезвия о точильный камень. — Соврёшь — узнаю. Тогда точно конец. Твоя голова будет моргать в корзине, обещаю.

— Да не вру я! — простонал грабитель, снова схватившись за больную руку. — Не было там ничего! Ни чулка, ни бабочки!

Полицейский помолчал, размышляя. Затем вынул из кармана второй свёрток — тот, что передал Ардашев, — и высыпал содержимое перед задержанным.

На стол легли совсем другие украшения: броская подвеска сложной работы, созданная для того, чтобы ловить каждый луч света, и серьги с крупными, вызывающе яркими камнями. Вещи Аделин Морель, найденные Ардашевым под окнами отеля «Сюисс».

— А эти? Узнаёшь?

Пикар вытянул шею, приглядываясь к блеску камней, и скривился:

— Впервые вижу.

— А не ты ли их потерял, когда бежал после дела в отеле «Сюисс» двадцать третьего числа?

— Месье, у меня глаз намётан, — осклабился вор, обнажив жёлтые зубы. — Эти побрякушки приметные, я бы запомнил. Но я их в руках не держал. Моя добыча была другая — вот та, с рубинами. А к отелю я и близко не подходил.

Бертран сгрёб камни обратно в мешочки. Ситуация запутывалась. «Если этот проходимец говорит правду, — размышлял сыщик, — то он всего лишь шакал, обчистивший жертву уже после смерти. Но надобно проверить, есть ли у него алиби на второе убийство».

— Ладно. А где ты обретался с пятницы на субботу? То есть с 22 на 23 марта? Вспоминай живо.

Морис закатил глаза, шевеля пересохшими губами.

— С двадцать второго на двадцать третье. Это же пятница была, верно? В карты я играл. В ландскнехт. В подвале у Папаши Дюваля.

— Ландскнехт — игра азартная, запрещённая, — заметил Бертран. — Кто подтвердит?

— Да вы что, инспектор! Там люди серьёзные. Не в моих правилах имена называть. Свои же потом меня и прикончат.

— Свои, может, посадят, а может, и нет, а я уж точно на эшафот отправлю. Будешь там канкан выплясывать. Выбирай. Или даёшь свидетелей и мы проверим тихо, или завтра газеты напишут, что пойман французский Душитель, и это — ты.

Морис затравленно огляделся по сторонам и выпалил:

— Эх, ладно! Был там Кривой Антуан, Мишель-Бочонок и корсиканец Луиджи. Мы до утра сидели, я даже в плюсе остался. Но только вы их сюда не тащите! Спросите аккуратно. Если узнают, что я сдал, — мне крышка. Вы же знаете.

— Договорились.

Полицейский поднялся и окликнул конвойного. В коридоре послышались быстрые шаги.

— Увести! — приказал инспектор и добавил: — В одиночку его, и чтоб ни с кем не общался. А врача так и быть, позовите. Пусть шину наложит. Может, голова ещё пригодится на плечах.

Когда дверь за арестантом захлопнулась, в кабинете снова воцарилась тишина. Бертран устало потёр виски, чувствуя, как от табака начинает першить в горле. Достал карандаш и в задумчивости начал водить им по странице записной книжки, уставившись в бумагу.

Мысли путались, но рисование помогало сосредоточиться. «Морис утверждал, что бабочки не было, — рассуждал про себя сыщик. — Но она оказалась на фотоснимке с места убийства баронессы. Значит, убийца оставил её, а грабитель в темноте не заметил? Или она появилась позже? Нет, она сидела там с ночи».

Рука полицейского сама собой выводила причудливые линии, пока мозг пытался сложить разрозненные куски головоломки.

Вдруг Бертран опустил глаза на бумагу и с изумлением увидел, что нарисовал то самое создание, которое показывал Ардашев в отеле «Сюисс». С листка на него смотрела бабочка с распахнутыми крыльями и черепом на спинке.

— Господи! — воскликнул он, подскакивая так, что стул едва не опрокинулся. — Как же я раньше не догадался!..

Он сгрёб со стола оба мешочка с уликами, вырвал из книжки набросок, сунул всё в глубокий карман сюртука и, даже не погасив газовый рожок, поспешно покинул комнату допросов.

Глава 16

Храм мёртвой природы

Выскочив на крыльцо комиссариата, инспектор Бертран резким жестом подозвал дежурный полицейский экипаж. Чёрная карета, запряжённая парой крепких гнедых, тут же подкатила к ступеням. Кучер в форменном кепи, клевавший носом на козлах, мгновенно подобрался, увидев начальника.

— На площадь Гарибальди! — рявкнул Бертран, распахивая лакированную дверцу. — К Музею естествознания! И гони так, будто сам дьявол наступает нам на пятки!

— Будет сделано, месье инспектор! — гаркнул возница и стеганул лошадей.

Экипаж с грохотом сорвался с места. Бертран откинулся на жёсткую кожаную спинку сиденья, не чувствуя тряски. В кармане его сюртука жёг руку наспех сделанный рисунок.

Мысли сыщика неслись быстрее лошадей. «Вор не врал, — размышлял он, глядя на мелькающие за окном газовые фонари. — Пикар — обычный беспринципный жулик, ему нет дела до насекомых. Значит, бабочка на месте убийства баронессы — это не случайность и не мусор. Это послание. Или метка. Тут Ардашев прав». Вспомнились слова о том, что мёртвая голова не водится здесь в марте. «Чтобы она оказалась в сквере живой, её нужно было сохранить. Вывести искусственно, — припоминал он доводы русского журналиста. — Кто в Ницце способен на такое? Кто знает циклы жизни этих тварей, умеет обращаться с куколками, мхом и температурой? Не бродяга и не уличный грабитель. Это человек науки. Коллекционер. Значит, мне нужен эксперт. Тот, кто знаком со всеми местными ловцами и любителями бабочек. И искать его надо в главном городском зверинце мертвечины — в Музее естествознания».

Площадь Гарибальди тонула в поздних сумерках. Тусклые огни, окутанные туманной дымкой, выхватывали из темноты жёлтый фасад здания. Оно казалось спящим, но для Анри Бертрана выглядело сейчас как склеп, хранящий самые мрачные тайны.

Он выпрыгнул из кареты, не дожидаясь полной остановки, и взбежал по ступеням. Кулак полицейского, усиленный яростью и нетерпением, обрушился на массивную дубовую дверь.

— Открывай! Полиция!

Звук гулким эхом разнёсся по пустой округе. Спустя минуту за створкой послышалось шарканье, лязг отодвигаемого засова, и на пороге возник заспанный сторож с керосиновой лампой в руке.

— Музей закрыт, месье, — прошамкал старик, щурясь от света и пытаясь разглядеть ночного гостя. —