слышите, как шумит прибой? — нарушил молчание Альберт Карлович, вглядываясь в темноту, где мерцали редкие огоньки рыбацких лодок, приманивающих рыбу светом керосиновых ламп. — Этот мерный, вечный ритм. Он действует на сердце лучше любых микстур и брома. В нём есть какая-то высшая мудрость, заставляющая забыть о суете и опасности.

— Море умеет смывать печали, — тихо отозвался Клим, наблюдая за игрой лунного света в бокале. — Посмотрите на небо. Оно усыпано звёздами. Завтрашний день будет безоблачным.

— Я очень этого хочу, — прошептала Вероника. — Сейчас, глядя на эту спокойную воду, мне начинает казаться, что тот ужас в сквере просто привиделся мне в дурном сне, а реальны только звёзды и мы.

Свежий ветер тянул с юга, со стороны невидимых во тьме корсиканских гор. Он соединился с ароматом цветущего граната, бальзамическим запахом померанцевых деревьев и молодых побегов лавра, образуя тот своеобразный, тонкий букет, который был не под силу ни одному парфюмеру, потому что его способна создать лишь сама природа.

Глава 15

Допрос

В тесной, с облупленными стенами комнате висел сизый туман. Инспектор Бертран, верный пагубной привычке, курил «Капораль», и едкий, кисловатый дым пропитал здесь всё, казалось, даже решётку на единственном крохотном окне. Газовый рожок шипел, и на стене за спиной сыщика замерла его огромная изломанная тень, напоминавшая притаившегося хищника.

Дверь со скрежетом отворилась. Конвоир втолкнул внутрь задержанного, и тот, споткнувшись о порог, с трудом удержал равновесие.

Грабитель, которого Ардашев настиг в сквере, представлял собой жалкое зрелище. Звали его Морис Пикар по прозвищу Крыса. Это был молодой, щуплый, невысокий парень. Сейчас вся его напускная бравада боролась с гримасой боли. Он бережно прижимал к груди правую руку, замотанную грязным шейным платком. Кисть распухла, посинела и напоминала перезревшую сливу — латунная голова орла на трости Ардашева сделала своё дело, раздробив кости запястья.

Арестант боком, стараясь не задеть увечной конечностью край стола, опустился на привинченный к полу табурет.

Бертран, прищурив левый глаз, с интересом разглядывал гостя.

— Ну что, Морис, болит лапа?

— Сил нет, месье инспектор, — проскулил Пикар, баюкая кисть. — Кость, поди, в крошку. Врача бы мне. Пусть хоть шину наложит, ведь дёргает так, что в глазах темнеет.

— Врача? — Бертран хмыкнул, стряхивая пепел прямо на пол. — А стоит ли казну разорять на бинты? Тебе медицина уже без надобности.

— Это почему же? — насторожился вор, и его бегающие глазки замерли.

— Да потому что «Вдове» всё равно, целая у клиента рука или сломанная. Когда нож гильотины падает, о боли в запястье забывают мгновенно. Голову ведь отдельно от туловища в корзину кладут, так что какая разница, в гипсе ты будешь или без?

Морис побледнел, его смуглое лицо приобрело землистый оттенок.

— Вы меня на испуг не берите, месье. Я ничего такого не сделал, чтоб меня под нож. А вот тот гусь, что меня покалечил… его надо судить по всей строгости закона за увечье, мне нанесённое. Кто он вообще? Уж очень проворный оказался.

Бертран усмехнулся в пышные усы и сказал:

— Русский он.

— Русский? — арестант вытаращился. — Ну да, так я и поверил!

— Представь себе. Месье Ардашев. Газетчик из Петербурга.

Пикар открыл рот, на секунду забыв о ноющей травме:

— Газетчик? Меня, Мориса-Крысу, скрутил какой-то писака из этого… как его?

— Петербурга. Слыхал о таком городе?

— Нет.

— Здорово отделал, чисто, — с профессиональным уважением вымолвил полицейский. — Но мы отвлеклись. Раз уж заговорили о гигиене и медицине — ты шею мыл сегодня?

— Чего-чего? — арестант недоуменно уставился на инспектора. — При чём тут моя шея?

— Очень даже при чём! — назидательно поднял палец Бертран. — Я слыхал, что приговорённым к смертной казни перед эшафотом приносят кувшин с водой и таз с душистым мылом. Кожу трут до скрипа. Говорят, тогда сталь скользит лучше, смерть наступает мгновенно, и голова, упав в корзину с опилками, перестаёт открывать рот и моргать, глядя на своё отрубленное туловище. А то, знаешь, неловко выходит перед публикой: лежит башка в плетёнке и зенками лупает.

Грабитель судорожно сглотнул, инстинктивно сжавшись, словно гильотина уже нависла над ним.

— Хватит жути нагонять, месье! Не за что меня казнить! Я только сумочку дёрнул у той дамочки!

— Да неужели? Только сумочку? — Бертран резко подался вперёд, нависая над столом сквозь клубы дыма. — А баронессу фон Штайнер кто порешил? 13 марта, в сквере Карно?

— Какую ещё баронессу? — взвизгнул Морис. — Впервые слышу!

— Брось ломать комедию. Тебе, душегубу, без разницы кого кончать — австрийку или француженку, лишь бы золотишком разжиться.

— Видит Бог, я не знаю!

— Не знаешь? А это что?

Инспектор выдвинул ящик стола, извлёк увесистый холщовый мешочек и перевернул его. На исцарапанную столешницу со звоном посыпались улики. В тусклом свете газового рожка хищно сверкнуло золото.

— Узнаёшь вещицы? — вкрадчиво спросил Бертран. — Мои люди нашли их в твоей берлоге в районе Сен-Рок. Улица Рикье, дом двенадцать, под матрасом.

На столе лежали массивные серьги с крупными рубинами, похожими на застывшие капли густой крови, тяжёлая брошь в виде золотой ветви и несколько колец с бриллиантовой крошкой.

Морис, как заворожённый, уставился на драгоценности.

— Месье инспектор, клянусь памятью отца, я её не убивал! — затараторил он. — Я просто шёл через сквер Карно в ту ночь. Гляжу — дама на скамейке. Одинокая, одета богато. Ну, думаю, грех не проверить ридикюль, может, уснула. Подошёл тихонько, а она холодная уже! Мёртвая!

— И ты решил её согреть, забрав лишний металл? — язвительно уточнил сыщик.

— Да нет же! Я испугался сначала. А потом смекнул: ей-то уже всё равно! Зачем добру пропадать? Это всё равно что на дороге найти. Я только снял цацки и ушёл. Но пальцем её не трогал, вот те крест! Мародёрство — может быть, но не мокрое дело!

— На мокрое дело не идёшь, значит? — перебил его Бертран, и голос его стал жёстким. — А кто сегодня русского хотел подрезать? Может быть, я?

Морис заёрзал на табурете:

— Так он же как зверь на меня попёр! Я только нож показал, чтоб попугать, чтоб он отстал и дал мне уйти. Это самооборона была, месье, с перепугу! Я ж не знал, что он мне кости переломает!

— Попугать, — передразнил Бертран. — Нож в руке — это уже покушение на убийство, дружок. Так что с твоими привычками зарезать дамочку в парке — плёвое дело.

— Да не резал я её! — чуть не плача взвыл Пикар.

Бертран слушал внимательно, отмечая каждую эмоцию на лице подозреваемого. «Складно поёт стервятник, но страх у него в глазах настоящий», — мысленно заключил он и, выпустив струю