старика, представляя, как он затягивает на нежной женской шейке лигатуру. «Тело становится послушным… Придать любую позу» — эти слова стучали в висках Бертрана набатом.

— У вас здесь, в музее, хранится цианистый калий? — хрипло спросил полицейский.

— Разумеется. В достаточных количествах для моих нужд. И, смею вас заверить, я умею с ним обращаться. Одно неосторожное движение, случайный глубокий вдох над свежей банкой — и человек отправится вслед за бабочкой. Вечный покой. Красота, застывшая навеки.

Анри Бертран почувствовал, как сжимаются кулаки. Перед ним сидел не просто учёный сухарь. Перед ним находился безумец. Маниак, который оправдывает свои зверства псевдонаучным бредом и имеет под рукой арсенал смертельных ядов.

— Где вы были в ночь с 13 на 14 марта? И 23-го? — резко, почти выкрикнул он, переходя в наступление.

Служитель науки даже не вздрогнул от перемены тона. Он снова взял лупу и склонился над столом.

— Где я был? Дайте подумать… Вероятно, здесь. Или дома. У меня много работы, я готовлю новый каталог для Парижской академии. Мои «девочки», — он кивнул на застеклённые коробки на полках, — требуют постоянного ухода. Особенно сейчас, когда идёт массовый выход из куколок.

— Кто может подтвердить ваше алиби? Жена? Слуги?

— Я живу один. Женщины, живые женщины слишком шумны, требовательны и вульгарны. Они мешают науке. Мои спутницы — тишина, цианид и мои коллекции. Так что свидетелей у меня нет. Разве что Бог, но вы вряд ли сможете вызвать его на допрос.

Бертран шагнул ближе, нависая над столом так, что тень от его широкоплечей фигуры накрыла энтомолога целиком.

— Послушайте меня внимательно. В Ницце орудует убийца. Он душит женщин и, возможно, оставляет на их телах вот такие метки, — он ткнул пальцем в рисунок бабочки, который всё это время держал в руке. — И этот душегуб — человек, обладающий вашими знаниями. Вашим цинизмом. Вашим доступом к ядам. И вашим одиночеством.

Дейер отложил инструменты и посмотрел инспектору прямо в глаза. В его взгляде сквозь стёкла пенсне не было страха — только холодное, изучающее любопытство, с каким энтомолог разглядывает редкого жука, ползущего по стеклу банки.

— Это очень смелая гипотеза, месье Бертран. Если злодей действительно оставляет Acherontia atropos, это весьма поэтично. Мёртвая голова как символ неизбежного конца. Возможно, он считает себя санитаром леса? Или коллекционером душ, желающим сохранить их красоту, пока она не увяла?

— Не смейте играть со мной! — прорычал Бертран, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить старика за лацканы халата. — Я переверну этот город, я проверю каждый ваш шаг, каждую вашу банку с отравой! Если я найду хоть одну улику…

— Ищите, инспектор, ищите, — спокойно отозвался учёный, возвращаясь к работе. — Но помните: иногда мы видим то, что хотим видеть. А истина прячется в тени, как ночной мотылёк. Месье Ардашев это понимает. А вы — пока нет.

Бертран резко развернулся, полы его сюртука взметнулись от яростного движения. Ему хотелось ударить этого самодовольного старика, стереть эту снисходительную ухмылку с его лица. Но у него не было ничего, кроме подозрений.

— Не уезжайте из города, месье Дейер. Вы мне скоро, возможно, понадобитесь для допроса.

— Я никуда не собираюсь, — бросил энтомолог в спину уходящему полицейскому. — У меня вот-вот появятся на свет редчайшие экземпляры. Я не могу пропустить этот апофеоз жизни.

Сыщик вышел из кабинета, громко хлопнув дверью так, что жалобно звякнули стёкла в шкафах. Звук его тяжёлых шагов затих в длинном коридоре.

Служитель музея остался один. В тишине кабинета было слышно лишь тиканье старинных напольных часов да лёгкое потрескивание фитиля в лампе. Старик вздохнул, поправил зелёный абажур и выдвинул ящик стола.

Там на бархатной подложке лежала не бабочка и не баночка с ядом. Дейер достал длинную чёрную шёлковую ленту. Он медленно пропустил её сквозь пальцы, наслаждаясь мягкостью ткани, и поднёс к свету.

— Грубые люди, — прошептал он, обращаясь к наколотой на булавку мёртвой голове. — Они ничего не смыслят в искусстве. Они видят только смерть, но не замечают вечности. Но ничего. Скоро мы пополним коллекцию. Не так ли, моя красавица?

Он аккуратно положил ленту обратно, задвинул ящик и, напевая себе под нос какой-то мотив, вновь взялся за иглу.

Глава 17

Петля

I

Вилла «Нуари» утопала в густой зелени бульвара Симье словно стыдливая красавица, прячущая лицо за вуалью из пальм и кипарисов.

Мадам Беатрис Нуари сидела перед туалетным столиком в шёлковом сиреневом пеньюаре, придирчиво рассматривая собственное отражение. Неожиданно дверь будуара распахнулась, и в комнату влетел Жан. Причёска кавалера сбилась, и лишь один кончик нафиксатуаренных усов сохранял форму колечка, а второй безнадёжно выпрямился.

— Привет, дорогая, — тяжело дыша, выпалил он.

— Жан? — Она повернулась, оторвавшись от зеркала и чуть не выронив гребень. — Милый, что случилось? Ты так бледен. Что с тобой?

Любовник метнулся к ней, упал на колени и, схватив пухлые руки, принялся целовать их.

— Беатрис, ангел мой, слушай меня внимательно, — зашептал он, подняв глаза. — Мы должны уехать. Немедленно. Сейчас же.

— Уехать? — Она растерянно моргнула. — О чём ты говоришь, милый? Мы ведь собирались ужинать. Повар приготовил твоё любимое суфле.

— К чёрту суфле!

Жан сжал её ладони так сильно, что она поморщилась и, высвободившись, нервно вымолвила:

— Поясни, в чём дело.

— Помнишь тот вечер на вилле княгини Юрьевской?

— Разумеется. Ужасный скандал устроила эта глупая товарка, твоя бывшая потаскушка. — Беатрис брезгливо скривила губы.

— Так её же убили! И теперь в этом подозревают меня! Полиция хочет свалить на меня все преступления в Ницце! Представляешь? Они ищут козла отпущения!

Мадам Нуари вздохнула, посмотрела на него как на наивного ребёнка и ответила:

— Ну что за вздор, милый. Это просто недоразумение. Ты был со мной, я подтвержу. Мой покойный муж имел связи в префектуре, у меня остались друзья. Завтра мы протелефонируем адвокату, и он всё уладит. Не стоит портить наш отдых в Ницце из-за полицейской глупости.

— Завтра будет поздно! — Жан вскочил на ноги, начиная мерить шагами комнату. — Они уже ищут меня по всему городу! Мы должны сесть на ночной поезд в Геную. Италия, Беатрис! Только ты и я. Представь: Венеция, гондолы… Мы спрячемся там, переждём бурю. Собирайся! Возьми золото и деньги, мы не можем терять ни минуты!

Беатрис нахмурилась.

— Я никуда не поеду, Жан, — твёрдо сказала она, возвращаясь к зеркалу и поправляя причёску. — Бежать — значит признать вину. Это смешно. Мы остаёмся здесь. А ты выпей коньяка и успокойся. Твои нервы ни к чёрту.

— Ты не слышишь меня? — заорал он, и его голос взвизгнул. — Это