— Фотораболото… фотолоболото… фотоконтроль готов, короче. Сброс разрешаю.

В наушниках раздался смешок летчика:

— Понял, выполняю.

Я включил камеры и помчался к черному квадрату с белым крестом. В момент разрывов нужно быть достаточно близко к точке «ноль», чтобы все как следует отснять и достаточно далеко, чтобы меня самого не смело с неба ударной волной. К тому же надо контролировать наводку объектива при помощи зеркального визира. Дел хватает, одним словом.

— Сброс! — воскликнул Гридинский.

От «семерки» отделились две черные капли. Я понесся им наперерез. Несколько секунд — и на земле сверкнули разрывы. Мой самолет встряхнуло и отбросило в сторону. Что-то ударило по фюзеляжу.

Я глянул на приборы: все вроде в порядке. Можно продолжать. Настала очередь Полины: ее двухмоторный бомбардировщик быстро приближался, держась намного выше меня. Я вновь помчался прямо к полигону, правда, на этот раз немного увеличил дистанцию. Если Борин станет выделываться — пусть снимает сам. Мое эффектное самоубийство не входит в программу испытаний.

Снова вспышки разрывов — бомбы легли на удивление точно. У Полины неплохой бомбардир!

Снова подо мной бетонные плиты. Фернандо вынул из отсека с камерой кассету и помчался проявлять пленку.

ДБ-240 степенно зарулил на стоянку. Полина помахала мне рукой. Из сверкающей стеклом кабины штурмана спрыгнул на землю Борин. Я аж рот раскрыл: не побоялся же изобретатель сам лезть в бомбардировщик!

Впрочем, самому Борину было наплевать на мое мнение. Он рванул вслед за Фернандо. Я же снял парашют и прилег под крыло «десятки» возле стойки шасси — в тенек. Впрочем, долго подремать мне, разумеется, не дали. Моя скромная персона всегда привлекает внимание. Жаль, не кассира в день зарплаты — в очереди все равно приходилось стоять, несмотря на заслуги перед Родиной, партией и правительством.

Борин осторожно, интеллигентно тронул меня за плечо:

— Вы зря так рисковали, Александр…

— Алексей.

— Простите. Не стоило так сильно приближаться к нулевой точке — это слишком опасно. И слишком близко. Дистанции, с которой вы сняли второй фильм, вполне достаточно. Это лучший ракурс. Продолжайте в том же духе.

— Так точно! Да, чуть не забыл. Со мной можно на «ты». Для друзей я — Леша, или Леха. А для кое-кого и вовсе Алехо. И вообще, называй хоть горшком, только в печку не ставь.

От радости Борин чуть не разбил голову о крыло «десятки».

— Тогда я для тебя — Дима! — заорал он, хлопнул меня по плечу и унесся едва ли не вприпрыжку, точно пришпоренный конь.

Я вдруг понял: знаменитый изобретатель прячет свою стеснительную натуру под маской ученого-интеллигента, козлиной бородкой и дурацкими усиками. На самом деле он — парень свой в доску.

Вернулся Фернандо. Механик глянул на брюхо «десятки» и покачал головой:

— Иди-ка сюда, Алехо!

В алюминиевой обшивке торчал осколок бомбы размером с мою ладонь.

— Рядом топливопровод? — уточнил я.

Фернандо кивнул и нажал на кнопку электрической дрели:

— Пара сантиметров правее, и… Я заменю лист запасным из ремкомплекта. За час, думаю, управлюсь. Отдыхай пока.

Я ушел дремать в сторожку возле проходной — там была койка для сменного караула. В конце концов, сон под шум дрели и клепального пистолета — не лучшая идея.

Глава 22

Минус одна

Так мы летали и бомбили несколько дней. Взлет, сброс бомб, посадка. Обычная рутина — впрочем, не особо скучная. Чтобы сэкономить топливо и ресурс двигателей, я оставался в воздухе сколько мог, снимая пару-тройку бомбардировок за вылет.

Борин то ходил мрачнее тучи, то неожиданно веселел и с воплем: «А если так?» — бросался к бомбардировщику, откручивал отсек прицела и начинал яростно орудовать там отверткой. Потом мы вылетали снова и… все повторялось.

Наконец Борин удовлетворенно сказал:

— Все! Можно приступать ко второй части испытаний — высотной. Пока буду летать только я на бомбардировщике и ты, Леша, на своей небесной фотокамере.

— А я? — недовольно спросил Гридинский.

— Позже. Когда окончательно откалибрую прицел.

— Подчиняюсь приказу.

Ответом Гридинскому было ворчание надвигающейся грозы. Всем стало ясно: сегодня вылетов больше не будет. Да и до города надо добраться побестрее, пока ливень не превратил все вокруг в сплошное месиво.

На аэродроме началось столпотворение. Техники бросились укрывать самолеты брезентом. Летчики не остались в стороне, помогая натягивать на крылья плотную ткань.

Потом мы бросились к «трехтонке». Поместились все, кроме Фернандо и меня. Разумеется, мне, как летчику, предлагали поменяться с кем-то из техников, но я скорчил рожу и махнул рукой:

— Валите отсюда с глаз моих долой! Где наша не пропадала!

Грузовик выплюнул мне в лицо вонючий бензиновый дым и покатил к городу, выбрасывая из-под колес клубы пыли.

«Наша» действительно не пропала. Мы еще раз обошли самолеты и бочки с горючим — не только бензином для поршневого ДБ-240, но и специально очищенным керосином для реактивных машин. Когда же пронизанные молниями тучи подобрались совсем близко, Фернандо махнул на все рукой и бросился к казарме охраны аэродрома — плоскому одноэтажному зданию с несколькими узкими окнами.

«Старший по дому» — сержант в буденовке набекрень, увидев меня, раскрыл от изумления рот и вытянулся по стойке «смирно». Впрочем, он вытянулся бы по стойке «очень смирно» или «чрезвычайно» смирно, если бы такие существовали.

— Тов… арищ Вихорев. Товарищ майор… — только и промычал он и вдруг по-уставному вскинул руку к виску. — Заместитель командира взвода охраны старший сержант Давыдов! Денис…

Наверное, этот носитель знаменитого имени и фамилии был моим страстным поклонником.

— Не сотвори себе кумира ни из камня, ни из дерева, ни из железа. Мы тут задержались. Совершенно случайно. Не пустите переночевать? Подкрепиться не найдется?

— Конечно, пустим! Все будет. Только еда у нас простая. Щи да каша — пища наша, — улыбнулся сержант.

— Можно подумать, я — великий князь Алексей из Порт-Артура. Давай сюда свою «шрапнель»! У меня кишки сводит от голода.

Дневальный притащил две тарелки перловой каши. Давыдов отвел нас в «командирскую» комнату. Впрочем, единственный на весь аэродром лейтенант, по словам сержанта, появлялся редко, пропадая целыми днями где-то в штабе. Но нам на все эти тонкости было плевать с высокой горы — так хотелось есть.

Каша оказалась отменной — рассыпчатой, мягкой и легкой. Не те твердые зерна, чем кормили курсантов в летном училище. Разумеется, я похвалил еду. Давыдов покраснел до ушей, как девица перед свиданием.

— Я