– Подпорка и… бревно упало, – отозвался Борщёв из тени. – Мы утром убрали, чтоб люди не спотыкались.

– Больше ничего не трогайте без меня.

Валя подняла фонарь выше. На одном из краёв шифера луч поймал узкие параллельные риски – ровные, одинакового шага. Типичный след зубьев ножовки. При естественном сколе кромка была бы рваной, хаотичной; а такие поперечные ровные полосы могут появиться, только когда пилят.

– Что видите? – спросила Валя Борщёва и посветила ему фонариком в лицо.

Тот прикрыл глаза ладонью, отступил на шаг.

– Что ж я там увижу, дочка, – пробормотал он. – Темно. И без очков.

Валя выключила фонарь, дала глазам привыкнуть к сумеркам, снова включила – уже точечно, по пунктам: место подпорки, линия потёков, кромка шифера, гвоздевые гнёзда. Всё складывалось в схему, в которой очевидным было одно: здесь поработали с утра и довольно тщательно. Обломков шифера нет, упавшее бревно унесли, всё подметено до чистого бетона.

Луч фонаря скользнул по верхним связям, пришлось задрать голову ещё выше. Коньковый брус в месте облома вовсе не был похож на сломанную кость. Торцы уже были идеально ровными, на каждом отчётливо выделялась ступенька на половину толщины, то есть была проведена профессиональная подготовка под соединение в полдерева. На бо́льшей части среза дерево свежее, хорошо видна карандашная разметка.

Валя посветила вдоль балки, проверила шаг гвоздей: два ещё в дереве, один вырван – шляпка погнута в сторону пролёта.

Пол под самим проломом подметён и, похоже, даже вымыт, причём слишком усердно: мокрый квадратик светлее остального, граница ровная. В углу, у стены, на склонах зернового холма хорошо виден примятый след от бревна – явно тяжёлое катили.

– Интересный облом, не находите? – спросила она, не убирая луч.

Борщёв шагнул к ней ближе, смягчил голос и усмехнулся так, будто готовился разъяснить нечто элементарное ребёнку:

– Мы тут с плотником порядок навели. Подпорку вернул на место, чтобы опять чего-нибудь не грохнулось. А гнилые края мы уже подготовили под соединение в полдерева. Вставим взамен сгнившего новый кусок бруса – и получится как новенький, цельный, крепкий. На него уже можно будет крышу стелить. Это так положено: сначала ровно отпиливаются…

– Спасибо, – холодно перебила его Валя. – Я знаю, что такое соединение брусьев в полдерева. Но где гнилое бревно, которое, по вашим словам, рухнуло на Воронова?

– Да плотник увёз, – отозвался Борщёв, придавая голосу оттенок равнодушия и скуки, будто речь о дровах для бани. – На своей машине, в кузове. Чтобы не мешалось.

– Фамилия плотника. Адрес. Где живёт?

– Да я откуда знаю, – пожал Борщёв плечами. – Не наш он, не зареченский.

Валя шагнула ближе, убрала фонарь в сторону и одним резким движением схватила Борщёва за горло, подтолкнув спиной к стене. И тогда уже направила луч фонарика ему в глаза. Голос у неё был спокойный, ровный, как у человека, который предупреждает один раз.

– Слушай внимательно, Борщёв. Я здесь в составе оперативно-следственной группы по делу о двойном убийстве, и шутить не намерена. За ложные показания и воспрепятствование следствию схлопочешь на всю катушку. На нарах окажешься уже завтра. Ты понял меня?

Глава 38. Молодуха в белом

Максим вышел из школы на дорогу и встал на обочине, вглядываясь в туманную даль. Вечер опускался мягко, и тишина, стоявшая вокруг, только обостряла его нетерпение увидеть свет фары, услышать мотор, понять, что Валя возвращается со складов без приключений. Он прислушался и первым делом уловил протяжное, нарастающее мычание – по улице гнали скот.

Пыль поднялась серой волной, в ней стучали копыта. Топот шёл широким фронтом, где-то в пыли стояла рота барабанщиков. Сквозь мычание прорывалось дробное блеянье, и все эти оптимистичные звуки складывались в один вечный вечерний хор. Из калиток и ворот выходили старушки и женщины помоложе и начинали звать своих:

– Веснушка, сюда, моя крапинка, ну же.

– Пеструха, домой, домой.

– Белка, не зевай, поворачивай.

Овечек зазывали иначе. Не по именам, а ласково для овечьего слуха и быстро: Шу-шу-шу-шу. В ладонях у женщин кусочки хлеба, и уже вытягиваются навстречу мордочки, упираются в пальцы мягкими губами, толкаются кудрявыми боками, просят ещё.

Пастух шёл сзади, не торопясь, высокий, ладный. В руке у него короткая, отполированная до блеска палка, к ней пристёгнут длинный кожаный хлыст. Пугач делал своё дело исправно. Широкий взмах, резкий возврат назад, свист и сухой щелчок разрезали воздух. Стадо отзывалось сразу: отстающие сразу ускоряли ход, загулявшие возвращались в строй, и общий поток двигался ровнее.

Коровы одна за другой заходили в свои дворы, становились перед дверями в сараи, мотали головами, звенели цепочками на рогах или на шеях. Овцы пугливо шарахались от чужих и ловко устремлялись за своими хозяйками. Шёпот, лёгкие окрики, снова щелчок пугача, и могучий поток дробился на мелкие ручейки.

На обочине рядом с Туманским осталась одна коровка. Стояла боком к дороге, лениво жевала пыльную траву, не замечая суеты. Пастух оглянулся, вернулся к ней.

– Это Кирилловны корова, – сказал, подойдя ближе. – Цыганочка. Опять не хочет домой идти. Упрямая.

Он снял с плеча пугач, уже приподнял руку для щелчка, но тут Максим шагнул навстречу.

– Давайте я сам отведу. Я знаю, где Кирилловна живёт.

Пастух кивнул. Максим взял верёвку, что была привязана к рогам, потянул слегка, не дёргая.

– Цыганочка, – сказал он ей тихо, – пойдём, тебя дома ждут.

Корова подняла голову, посмотрела влажным глазом, махнула хвостом, прогоняя муху, и послушно двинулась следом. Рога чуть качаются, верёвка несильно натянута, копыта выбирают середину тропинки.

У калитки, прислонив ладонь ко лбу, стояла Кирилловна, всматривалась. Увидела кормилицу, повеселела сразу, голос её потеплел.

– Ой, моя ты Цыганочка, куда ж ты опять от стада отбилась? Иди-иди, что ж ты упрямишься…

Потом взгляд её коснулся Максима. Ему она обрадовалась не меньше, чем корове.

– А это кто у нас? Хлорофос пришёл! Ну здрав будь, сынок. Спасибо, что Цыганочку привёл, а то б эта красавица на погосте до темна траву бы щипала.

– Вечер добрый, Кирилловна. Цыганочку к вам доставил. Примите и распишитесь.

– Доставил-доставил, – засуетилась старушка, улыбаясь. – Ишь ты, гулять ей вздумалось. Давай сюды во двор. Цыганочка, идём, идём, моя хорошая.

Кирилловна отворила калитку шире. Максим повёл корову внутрь, она привычно потянулась на знакомое место. Хозяйка наклонилась, подцепила верёвку, обернула за колышек, ловко завязала узел.

– Стой тут, красавица, – приговаривала Кирилловна. – Щас воды дам, а то опять обижаться начнёшь… Что, дорога подсохла? – спросила она у Туманского. – А то ж гроза вчера, ух, налило.

– Подсохла. Дышать легче стало.

– Так и