мусоринки. Глоток обжёг язык, но это был полезный ожог, который возвращает в реальность.

Он попробовал прилечь на раскладушку. Опустился поверх одеяла, закрыл глаза, но тут же сел, как будто сработала пружина внутри. В голове кружились обрывки его же фраз: прокурор, сорок восемь часов, отписки, жалобы, ходатайство – всё это звучало и как просьба, и как приговор. Он привык всегда идти до конца, но сегодня что-то плохо получалось. «Нельзя так. Выдохни. Пройди по пунктам…»

Он снова сел за стол. Вспомнил слова Нади про книгу, про Маргариту. Он никогда не любил рассказы про жертвы во имя. В этом слишком много тумана, а в его работе туман – враг. Но сейчас эти слова стали восприниматься им как признание, как её, Нади, ответ на вопрос: что она скрывает.

Шариковая ручка заскользила по строке «обоснование». Он вывел первые слова и остановился. Дальше фразы не складывались, как будто бумага сопротивлялась. Отложил ручку, потёр переносицу, прошёлся ещё раз. Он пытался поймать ту точку, где обязанность встречается с совестью, и они не расходятся в разные стороны.

Вернулся, сел, взялся за ручку ещё раз. В голове прозвучал его собственный голос, как снаружи: постановление – это не приговор. Это всего лишь шаг. Прокурор проверит, соблюдена ли законность. Туманский делает то, что должен, чтобы через закон прийти к правде. Повторил эти слова в уме как упражнение, как разминку. И рука пошла, вывела строчку, ещё одну, поставила дату и время. Потом замерла на подписи.

Туманский поднялся, прошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды. В зеркале-плёнке блеснули усталые глаза. Он не стал смотреть на себя долго. Вернулся к столу, сел, как человек, который знает, что утром всё равно сделает то, что должен. Но подпись он поставить не успел. В дверь школы кто-то требовательно постучал.

Глава 42. Оправдание директора

Туманский открыл. На пороге стоял директор школы Белов Михаил Кириллович. Портфель он держал под мышкой, его взгляд шёл как будто насквозь следователя куда-то вдаль.

– Вы один? – тихо спросил Белов.

– А кто должен быть здесь в это время? – Туманский взглянул на часы, было уже почти девять. – Заходите, Михаил Кириллович. Наверное, нам есть о чём поговорить.

Белов зашёл, прикрыл за собой дверь осторожно, без звука. Посмотрел Туманскому в глаза.

– Надя была со мной в ту ночь. Здесь, в школе. В моём кабинете.

Он вытер платком вспотевший лоб, пару секунд выждал, видимо, ожидая вала вопросов со стороны следователя, но Максим молчал.

– У нас с ней давние отношения. Мы их скрывали. Так надо было.

Туманский не удивился, по крайней мере его лицо не изменилось. Вынул из кармана спички, покрутил коробок в пальцах и сунул обратно.

– Как давно?

– Несколько лет. С весны семьдесят первого. Не ждите красивых слов. Они здесь лишние.

– И вы решили рассказать мне об этом именно сегодня.

– Потому что вы собираетесь увезти Надю в район. Посадить в СИЗО. Где её раздавят. – Белов сделал короткую паузу. – Я не смогу жить с этим.

– С этим – это о чём? – Туманский едва заметно вскинул бровь.

– С осознанием, что предал любимого человека, – проговорил Белов глухо. – Да, конечно, директор должен быть символом… вы сами знаете. Я не имел права любить замужнюю женщину. Мы оба не имели права. Но так случилось. И Надя молчала не ради себя – ради меня. Я это понимаю и принимаю. Но если её посадят в СИЗО… – Он сжал кулаки до хруста. – Этого я не приму.

Туманский опёрся ладонью о стену. Он понимал, насколько трудным было это признание для Белова. Но понимал и другое: с виду стройная система доказательств вины Нади прямо сейчас катастрофически рушилась, и все аккуратно разложенные факты становились мелкими, ничего не значащими эпизодами.

– Давайте пройдём в мой кабинет, – предложил Белов. – Там есть всё, что должно убедить вас в правде. Пойдёмте.

Они вышли в коридор. Лампочки в стеклянных плафонах под потолком давали густой, почти матовый свет. Коридор тянулся длинной полосой, кидали слабые отблески стенды с аккуратными заголовками: «Готовимся к экзаменам», «Юный техник», «Готов к труду и обороне», улыбались портреты отличников на красном сукне. Вымытый пол блестел. Дежурный ученик на лавке ещё весной оставил красную повязку – она скучала тут до сих пор.

Белов отпер замок, распахнул дверь, приглашая Туманского зайти первым. Зажёг свет. Туманский кабинет директора уже видел, играть интерес и любопытство не стал. На столе стояло массивное пресс-папье в виде медведя и телефонный аппарат. На стене булавками закреплена карта страны. И конечно, портреты: выше всех Ленин, сбоку от вождя скромно пристроился Сухомлинский. Настенные часы остановились, показывая неверное время.

– Садиться не буду, – сказал директор. – Это ненадолго.

– Лучше подольше, – возразил Туманский. – Чем больше вы скажете сейчас, тем меньше вас будут дёргать потом. Если, конечно, вы не лжёте.

– Я вас понимаю. – Белов нагнулся к дивану, обтянутому бежевой тканью, что стоял у окна, взялся за край, приподнял. В бельевом ящике лежал комплект: простыня, две подушки, лёгкое одеяло. – Это наша с Надей постель. Храню её здесь. Иногда отношу домой постирать… Ничего, что так подробно и откровенно?

– Это вовсе не подробно, – процедил Туманский, наклонился, посмотрел на постельное белье внимательно. На углу одной наволочки он различил тугую штопку – аккуратную, женскую. На простыне нитка уже другого оттенка.

Директор подошёл к сейфу, открыл его. На верхней полке стояли подстаканники с узором и тонкие граненые стаканы.

– Иногда мы здесь пьём чай. На одном из стаканов, должно быть, сохранились её отпечатки. А это… – Белов взял с нижней полки бутылку «Советского». Фольга на горлышке чуть смята. – Это берегу на День учителя.

– Деньги в свёртке чьи? Надины? – спросил Максим.

– А вы сквозь газету умеете видеть? – усмехнулся директор. – Да, это деньги, и они Надины. Просила спрятать.

Он взял газетный свёрток, развернул, показал Туманскому тонкую пачку трёхрублёвок.

– От мужа прятала? – спросил Туманский не без скепсиса.

– Надя устала оплачивать чужие свидания. Она спрятала то, что было её. – Белов опустил глаза. – Я не оправдываюсь. Я показываю.

– Глядя на вас, трудно избавиться от мысли, что вы именно оправдываетесь, – проговорил Туманский мягко. – Но я вас понимаю. Понимать – моя работа.

Снаружи из коридора раздались шаги. Максим подошёл к двери, раскрыл её. Валя, только вернувшаяся со складов, приветственно вскинула руку.

– Нашла что? – спросил Туманский.

– Сейчас посмотрю, – ответила Валя, открывая кабинет химии. – А у вас гости?

Максим кивнул и закрыл дверь. Тишина снова растеклась по коридору.

– Значит, вы с Надеждой