– Свободные радиолюбители, я – Голубой Мяч. Передаю информацию…

Максим толкнул дверь шире.

– Голубой Мяч, – сказал он спокойно. – Приём окончен.

Медведь вздрогнул, шарахнул взглядом на следователя, отбросил от себя микрофон и потянулся к тумблеру выключателя. Не успел. Максим быстро шагнул через порог, перехватил запястье Медведя, развернул руку за спину и прижал его лицом к столу. Лоб Петьки ткнулся в острый угол приёмника, глухо отозвалось дерево.

– Ай… – простонал он, замерев.

– Сиди спокойно, – сказал Максим. – Если дёрнешься – поедем в райотдел вместе с твоей шарманкой.

Он оглядел стол. Самодельная коробка из фанеры. Катушка на ребристом каркасе, переменный конденсатор, ламповая панелька, блок питания из старого приёмника, шнур к проводу в окно. По ветвям берёзы – аккуратная растяжка. Работает, не игрушка.

– Ну что? – сказал Максим и вздохнул. – Взят с поличным. Радиохулиганство. Нарушен указ президиума о незаконном изготовлении и использовании радиопередающих устройств. Штраф с конфискацией оборудования. Это минимум.

– Не… надо, – пробурчал Медведь в стол. – Больно… я ж… ничего плохого…

Максим отпустил. Медведь остался сидеть с опущенной головой, держась за край стола.

– Давай по делу, – велел Максим. – Что за цифры гонишь? Кому? Что значит восемьдесят восемь, восемь, сто двенадцать?

Петька сглотнул. Губы затряслись.

– Н-ничего плохого… ничего, – заикнулся он. – Это… к-контроль. П-проверка. Мне сказали – пару раз… пару раз в месяц передавать к-код. Чтоб… чтоб видели, что я… здесь на месте и… под контролем.

– Кто сказал? – Максим не повышал голос. – Фамилии.

– Д-директор… – выдохнул Медведь. – Уткин. Он знает… чем я занимаюсь. Умолял его… не отбирать шарманку. Сказал, что я теперь должен передавать в КГБ к-коды, и вопросов не будет. Я ничего секретного не говорю. Сегодня к-код такой: восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать.

Максим посмотрел Медведю в глаза.

– Бред собачий, – искренне, даже с состраданием произнёс он. – КГБ сидит на пеленгации и радуется: о, это Медведь, наш молодец, на месте, под контролем… Ты за идиота меня не принимай, Петь. Или это тебе придумали такую сказку?

Медведь мотнул головой, повёл в сторону красными глазами.

– Я… я не говорю ничего плохого… Просто с пацанами общаемся… Честно. Я… радио увлекаюсь. Люблю, чтоб работало. Директор сказал: если к-код передашь – тебя не тронут. Я боялся. Согласился.

– Ага, – кивнул Максим. – Любишь, чтоб работало. Работать сегодня не будет.

Он тронул ещё не до конца остывшую лампу и выдернул. Пальцы обожгло. Максим перехватил другой рукой и сунул в карман пиджака.

– Пока побудет у меня, – сказал он. – Сидишь тихо. Никому не рассказываешь, никуда не бежишь. Завтра придёшь ко мне в школу. Понял?

– П-понял, – кивнул Медведь, вытирая лоб. – Не сдавайте… пожалуйста.

Максим уже шагал к двери. На пороге остановился, ещё раз глянул на тонкую проволоку, уходящую в окно.

– Запомни, Голубой Мяч, – сказал он, – если ещё хоть один сигнал уйдёт без моего ведома – заберу не лампу, а всю шарманку целиком. С проводом и берёзой.

Он вышел во двор и, не оглядываясь, повернул к школе, по тропинке вдоль заборов.

Глава 36. Восемьдесят восьмое число

В школе было тихо и темно, только в кабинете химии горела учительская настольная лампа. Валя стояла у окна, глядя сквозь стекло так, будто там был не школьный двор, а большой ком спутанных мыслей. Они то собирались в узел, то расплывались. Наверное, впервые она так отчётливо поняла, что Илью можно потерять быстро и навсегда, что он никогда не был запасным аэродромом и вещью в кармане, как ей прежде казалось. Он живой, свободный, может вдруг уйти и не вернуться. Да, он её любит, это Валя знала точно, её сердце не ошибалось. И она его любит. Но было в ней ещё одно чувство – сильное, неконтролируемое, которое властвовало ею: её сын и его привязанность к отцу. И потому Валя почти физически ощущала, что стоит ей сделать шаг к Илье, как угрожающе натягивается, звенит, кричит другая нить, и если она порвётся, то Валя вмиг потеряет и бывшего мужа, и мальчика.

Вот теперь она держит в ладонях две нити, и слышит, как каждая гудит от напряжения, рискуя лопнуть. Сегодня Валя почувствовала, как это страшно – потерять, и как до жути становится пусто внутри, и работа отступает куда-то к краю, превращается в бесполезный, надоевший, отыгравший своё выключенный прибор… Её руки по памяти перекладывали стёклышки, а мысли витали там, где Илья, где, может быть, именно сейчас решалась её судьба…

В дверь вошёл Максим. Пиджак нараспашку, взгляд сухой.

– Как Воронов?

Валя словно проснулась и несколько мгновений смотрела на начальника, пытаясь вернуться в действительность и понять, что он хочет.

– Илья? Илья нормально. Позвоночник цел. Голова тоже. Лёгкое сотрясение.

Максим вынул из кармана и положил на стол электронную лампу так, будто это не вещественное доказательство, а изящная хрустальная вещица, и, улыбнувшись краешком губ, пояснил:

– Не ронять, обращаться нежно, а то ещё обидится и перестанет светить. Ты мне, Валя, расскажи лучше, что у нас со складом?

Валя взяла лампу двумя пальцами за цоколь и макушку, аккуратно отложила в сторону и заговорила, даже не пытаясь маскировать безразличие в голосе:

– По осколку шифера. Край ровный, без характерных рваных сколов. По верхней кромке виден срез. Это не от удара. Подпил. Само по себе сломаться так чисто не могло.

– Подпил только на шифере? А на брусе, на стропилах? – мягко уточнил Максим.

– Скажу, когда побываю на месте. Договорилась с Борщёвым: через полчаса встречаемся на складе. Там посмотрю и подпорки, и стропила, и конёк, всё, что держит конструкцию.

– Прекрасно. На чём отправимся в это археологическое путешествие? Не говори, что пешком, у меня сердце слабое.

Валя кивнула на окно, где под стеной темнел мотоцикл с кожаной сумкой на багажнике:

– Мужики с машинного двора привели в порядок «Урал» участкового. Помыли, перебрали зажигание, завели, он на ходу. Стоит под окном.

– Валя, – сделал круглые глаза Максим. – А до мужиков ты мотоцикл осмотрела? Ты отпечатки сняла?

– Обижаете, Максим Николаевич, – скривила губы Валя. – Никаких отпечатков, потому как участковый был за рулём в перчатках. Только на бензобаке, под правым коленом водителя, я нашла что-то смазанное, возможно, след ладони. Участковому не принадлежит.

– Сняла?

– Конечно.

– Тогда поехали!

– Одна просьба, Максим Николаевич! Разрешите мне самой. От вашего вида люди впадают в ступор и начинают заикаться.

– Надо же, – поджал губы Туманский и невольно кинул взгляд на зеркало. – Никогда бы не подумал. Что я такой страшный… Ладно, поезжай сама. Тогда