поймите правильно мое желание понимать, к чему я должен быть готовым.

— Вы можете увезти ее из города? Реально ведь сменить имя, я узнавала.

— Пытался. Увы, далеко мы не уехали.

Катя-Нина вздыхает, повернув кресло к окну:

— Вашей девушке нельзя делать резких движений. Денису плевать, стоит перед ним мужчина и женщина. Он даже не пытается себя контролировать.

— Вы можете рассказать, что с вами случилось? — спрашивает Ян. — Вы ведь Катя, верно? И живете по документам сестры.

— Конечно, я расскажу. Вы же за этим приехали. Отвечаю на ваши вопросы: да, меня зовут Катя, но Денис уверен, что убил меня. И да: документы сестры дают мне возможность существовать.

— В смысле… жить? — Клим вскидывает брови. Удивленно смотрю на ее мать — я тоже не понял формулировки.

Катя поворачивается к нам:

— Это не жизнь. Я буквально оторвана от мира. Ни с кем не общаюсь, нигде не учусь. Из дома выхожу только во двор — мы с сестрой совсем не похожи. Кроме цвета волос и глаз у нас ничего общего. Я вся в папу, Нина была в мать. Любому, кто в курсе, достаточно меня раз увидеть — и всё сразу станет ясно. А я знаю о нём слишком много, чтобы он оставил меня в живых.

— А у Прохорова с отчимом всегда были натянутые отношения?

— Почти всегда. По крайней мере, из того, что я застала. У Льва Игнатьевича был родной сын. Они с Денисом — полные противоположности.

О том, что Лев Львович Турбанов разбился на машине я знаю. Он был его единственным наследником.

— А покрывает Дениску, потому что отцовские чувства бурлят? — хмыкает Клим.

— Скорее потому, что рядом с именем Дениса фигурирует его собственное.

— Прозаичненько, — отвечает он, а девушка разводит руками.

— Там же целая династия прокуроров, а пасынок — кусок дерьма. Представляете, какой позор? — Катя закатывает глаза. — Дениса же и в прокуратуру отправили, чтобы поближе к отчиму был. Вроде как контролировать легче, — фыркает.

— Так вы не собирались поступать в прокуратуру?

— Разумеется, нет. Я мечтала играть в театре. Родители не были против, я уже документы подала. А потом Денис потребовал, чтобы я оставалась рядом. Он на этом помешан — чтобы мы перманентно были вместе.

— Почему вы терпели?

— В пятнадцать? Мне это казалось до жути романтичным. "Не ходи гулять поздно, не встречайся с мальчиками, не красься слишком ярко — у тебя такая красивая кожа, зачем портить лицо..." Тогда это не было чем-то, против чего хотелось бунтовать. До момента поступления.

Киваю, соглашаясь — романтизация неадекватных отношений вылезает вот в такие моменты. Хреново, когда малолетки взрослые романы читают. Потом попробуй объясни, что двадцать пять сантиметров в нее физически не влезет и "нет" — это нет. Запрет, табу, но никак не способ поломаться.

— Чем конкретно он надавил на вас?

— Сжег киоск моих родителей.

— Погодите, — Ян хмурится. — По датам не сходится. Первая “н”-ка в период вашего исчезновения из университета была в ноябре, а киоск сожгли за полтора месяца. То есть в сентября. Но документы на поступление подают летом.

— Вы правы. Это я чуть сокращаю. Он жёг его дважды. Первый раз, чтобы напугать, второй — проучить. Когда Денис пригрозил мне, что сожжёт киоск, я ему не поверила. Буквально рассмеялась и чмокнула в щёку. Той ночью подожгли клумбу и мусорку рядом с киоском.

— Получилось напугать?

— Конечно! Я понесла документы туда, куда он сказал. Вместе съездили тем же утром. Но в середине сентября я всё-таки пошла в деканат — узнать насчёт перевода. Хотела схитрить, если честно. Учёба мне вообще не давалась, в отличие от Дениса. Думала, он переключится, про меня забудет, — Катя качает головой, усмехаясь. — Не знаю, как он узнал, что я туда ходила. Мне ведь всё равно отказали — перевестись с прокуратуры на театральный невозможно, это же совсем разные направления. В общем, тогда он киоск и сжёг. Дотла. До сих пор помню его слова: "Хорошо ещё, что мамочки с папочкой там не было. А то была бы беда".

— И вы остались?

— Да.

— А что потом?

— А потом случилась Нина. Она приехала домой… господи… — не выдерживает. Катя закрывает лицо ладонями, всхлипывает. Ян отводит взгляд от вздрагивающих от горя плеч. — Нина не должна была там оказаться, все случилось внезапно…

Катя замолкает, восстанавливая дыхание. И дальше говорит ее мать — голос осипший, чужой. Когда я перевожу взгляд на Наталью — передо мной настоящая старуха:

— За год до этого Нина переехала в другой город к своему молодому человеку. Приехала, чтобы пригласить нас на свадьбу. В морге нам сказали, что Нина ждала малыша.

Глава 34

— В общем, Нина приперла меня к стенке, она же знала как я горела театром. — Вы были близки? — Очень! Когда Нина съехала от родителей, я еще несколько недель с ней не разговаривала. Считала, что она меня бросила, — Катя улыбается сквозь град непрекращающихся слез.

Я сглатываю ком, отхожу к окну. Больной ублюдок. Как Турбанов вообще мог покрывать это?! Смерть одной сестры, инвалидность второй. Абсолютное уничтожение семьи. Я в ахуе, насколько беззащитны люди, которые доверяют закону и системе. Я знаю, что не все такие, нормальных людей больше, но конкретно сейчас испытываю отвращение к себе — потому что тоже являюсь частью этой системы.

— Вам, наверное, интересно, как конкретно умерла Нина и я оказалась там, где оказалась…

По храбрящемуся голосу понимаю, что Катерина пытается взять себя в руки, несмотря на откровенные рыдания. Я никак не реагирую — просто не знаю, как — но она продолжает:

— Когда Прокофьев назначил мне свидание у себя дома, Нина увязалась со мной. Я… честно боялась, что его это разозлит, поэтому тихонечко ушла. Но когда мой автобус приехал на остановку, Нина уже ждала меня там. Пошла со мной, с порога начала кричать на него, требовать, чтобы он оставил меня в покое. Денис рассмеялся. Сказал, что будет… кхм… в общем, пользовать меня столько, сколько посчитает нужным.

— Я хочу разбить ему еблет… — рычит Клим и встает с места. Ходит взад-вперед, как запертый в клетку тигр.

— Нина тоже захотела, — сквозь всхлип вздыхает Катя. — Она ударила Дениса по лицу, а он схватил ее за волосы и швырнул на пол. Потом он переключился на меня — схватил за горло, бил по щекам, мол, как я могла привести эту ненормальную. В итоге толкнул, я упала на журнальный столик. Он стеклянный был, разбился, я порезалась. Помню, как он подходил ко мне,