лёгким, как пёрышко, но от него между ними словно искры пробежали.

Зима от неожиданности затаил дыхание. Затем, помедлив мгновение, наклонился и коснулся губ девушки. Поцелуй вышел бережным, словно он боялся спугнуть присевшую на руку диковинную лесную птицу.

Мирослава зажмурилась от смущения и выдохнула. В груди разлилось такое тепло, что никакой мороз не был страшен.

— Поспи, — раздался тихий шёпот у самого уха. — Я костёр посторожу.

Устроившись поудобнее в крепких мужских объятиях, она послушно закрыла глаза, собираясь немного подремать. Но, не заметив, крепко уснула.

Глава 44. Мама

— Мира…

Мирославу кто-то тряс за плечо. Тяжелые, словно свинцом налитые, веки не желали открываться. Из-за сна в неудобной позе ломило тело. В лицо дышало ледяным холодом — костёр из-за нехватки дров уменьшился почти вдвое.

— Мира, проснись, — голос удерживающего её в объятиях мужа звучал хрипло и встревоженно. — Кто-то идёт.

Его последняя фраза помогла согнать остатки сна. Девушка встрепенулась, кутаясь в полотнище, села и огляделась.

Ещё не рассвело, зато метель утихла. Правда, снег продолжал падать крупными хлопьями. И в этой белой пелене, среди деревьев, действительно двигалось несколько теней.Мирослава протёрла глаза, решив, что всё это ей снится. Но тени не исчезали. Они приближались, и вскоре уже можно было различить очертания людей.

Их было пятеро — все крепкие мужчины. Они брели медленно, некоторые поддерживали друг друга. Впереди всех шёл Крива — старший сын бабки Зарьяны. Мирослава не сразу его узнала: лицо осунулось, посерело от холода и усталости, брови и ресницы намертво заиндевели.

Девушка вскочила, на ходу запахнула кафтан и шагнула навстречу, размахивая руками:

— Сюда! Мы здесь!

Крива поднял голову. Увидев её, он гаркнул сиплым голосом:

— Мирослава! Жива! А мы уж думали…

Он приблизился первым, окинул взглядом сначала девушку, затем Зиму с его замотанной в портянку ногой и наконец остановился на остатках костра.

— Лада сказывала, ты за Зимой в лес ушла и пропала. Я сперва-то и не поверил. Мамка велела народ кликать и на поиски идтить. Как метель утихла, сразу в лес двинулись. Шли по твоему следу, пока позёмкой не замело. Уж живыми найти не чаяли. А вы вон где! — Он кивнул на ногу. — Повредил?

Зима кивнул:

— Сапог порушил, выбраться не мог, коченеть уж начал. Мира спасла.

Крива перевёл на девушку удивлённый взгляд.

— Добро, что костёр развела, — он махнул своим. — Эй, мужики, нет ли у кого сапог лишних?

Из-за его спины выступили остальные. Мирослава узнавала их — все соседи. С топорами за поясами, с рожнами, у некоторых луки. Настоящий поисковый отряд.

— Спасибо вам, — Мирослава хотела поклониться, но мужчины только отмахнулись.

— Благодарить потом будешь, — прикрикнул Крива. — Давай собирайтесь. Мамка велела, как найдём вас, к нам в избу вести, отогревать.

Зима попытался подняться сам, но пошатнулся. Стоять на одной ноге было непривычно. Благо мужики подхватили его под руки. Лишних сапог у них при себе не имелось, а тащиться в одной портянке — как пить дать, останется без ноги.

— Придётся носилки делать, — вынес решение старший из них.

Двое молодых мигом бросились рубить тонкие ёлки. Натянули между ними полотнище — получилось грубое, но надёжное ложе. Зиму уложили, укутав ногу припасённой шкурой.

Дорога назад заняла куда меньше времени, чем ночной путь Мирославы. Мужики шли быстро, натоптанной тропой, меняясь на носилках. Зима молчал, только изредка морщился, когда сильно встряхивало на корягах. Мирослава всё время держалась с ним рядом, не отставала.

У ворот их уже ждали. Закутанная по самые глаза в платок, Лада притопывала ногами снег. Увидев живых и почти невредимых Мирославу с Зимой, она всплеснула руками:

— Сестрица! Живы! Слава богу! — Подбежав, она крепко обняла девушку. — Я столько ждала, а вас нет и нет. Пришлось матушку с батюшкой будить. Боялась, что пропали.

— А где Крох? — выдохнула Мирослава, оглядываясь.

— В избе, спит. Он как проснулся и увидел, что вас нет, плакал не переставая. Прямо зашёлся весь. Потом бабушка его на руки взяла. Укачала, он и затих.

Мирослава сжала её руку. Слова застревали в горле, слёзы подступали к глазам. Бедный малыш. Как же сильно он, должно быть, испугался…

В избе у бабки Зарьяны было натоплено от души. Старушка, заслышав шаги, уже суетилась: помешивала что-то в горшке, разворачивала холсты.

— Кладите его сюдыть, на лавку, ближе к печи! — командовала она, указывая сухой жилистой рукой. — Сейчас, сейчас, отогреем…

Мужики осторожно опустили носилки. Зима без посторонней помощи перебрался на лавку. Бабка Зарьяна тотчас подошла, размотала портянку и прищёлкнула языком:

— Сильно приморозил. Но ничего, не чёрная, живая ещё, — она обернулась к Мирославе. — Ты, милая, тоже раздевайся, грейся. Вон в угол одежду кидай, садись ближе.

Девушка кивнула, скинула промёрзший кафтан, размотала платок и только тогда заметила, что в углу избы, на овчине, заворочался маленький комочек. Крох разлепил сонные глазки и приподнял голову. Увидев девушку, он радостно вскинулся и протянул к ней ручки.

— Ма… — произнёс он тонким голоском. — Мама!

Глава 45. Мутизм

Мирославе показалось, что её ударили. Прямо в сердце. С размаху. Воздух застрял в лёгких, перед глазами поплыло, руки охватила мелкая дрожь, которую никак нельзя было унять.

В избе сделалось так тихо, что стало слышно, как потрескивают дрова в печи. Стоявшая с горшком в руках бабка Зарьяна застыла изваянием. Разматывавший на пороге мокрые онучи Крива так и замер с разинутым ртом. Лада, с круглыми, как плошки, глазами, прижала ладони к губам. Малаша оторвалась от лохани, в которой мыла посуду.

Словно не замечая всеобщего изумления, Крох поднялся с овчины и, смешно перебирая ножками, подбежал к Мирославе. Вцепился в её юбку и задрал голову. Всё ещё красные от недавнего плача глаза смотрели на девушку с такой отчаянной надеждой, что сердце разрывалось на части.

— Мама... — повторил он, и на этот раз слова прозвучали уже чище, отчётливей. — Мама, не уходи...

Мирослава рухнула на колени, больно ударившись о земляной пол, но даже не вскрикнула. Она прижала ребёнка к груди, вдыхая исходящий от него детский запах.

— Мама никуда больше не уйдет, Крошик, — шептала она, сжимая малыша так крепко, словно боясь, что он исчезнет. — Мы с папой здесь, рядом. Слышишь?

Уткнувшись носом ей в шею, ребенок кивнул.

— Мама... мама... мамочка...

Мирослава не замечала текущих по щекам слёз. Грудь сдавило странное, доселе неведомое ей щемящее чувство. Девушка пришла к выводу, что это та самая материнская привязанность, о которой так часто пишут в книгах. Удивительно… Оказывается, она существует независимо от родства.

В избе