Девушка огляделась…

— Тогда останемся пока здесь, — решительно заявила она, утирая слёзы. — Разведём костёр, согреем тебя, а потом я схожу за помощью.

Зима смотрел на неё, не веря своим глазам. Эта хрупкая и тонкая, как тростинка, девчонка, которую он должен был защищать, пришла за ним в метель. И теперь командует, как бывалый воевода.

Расчистив от снега то место, где они сидели, Мирослава тяжело выдохнула:

— Только вот дров нет, всё мокрое. Не разжечь.

— Вот это можно использовать, — Зима кивнул в сторону нижних веток старой ели, под которой они сидели. Густая крона задерживала снег, и до нижних лап он не доставал, поэтому они оставались сухими. — Я бы и сам… да подняться не могу.

Последняя фраза далась ему с трудом. Крепкий мужчина, прошедший не одну сечу, ещё никогда не чувствовал себя таким слабым и беспомощным. И признаваться в этом жене было особенно стыдно. Но Мирослава лишь стрельнула в него строгим взглядом.

— Сиди и не двигайся. Что я, ветки сорвать не могу?

Девушка принялась за дело. Сухие сучья больно кололи пальцы, но она не останавливалась. Зима тоже в меру сил помогал, если дотягивался.

Собрав охапку, Мирослава свалила лапник в одну кучу. У самого ствола, под защитой ветвей, нашёлся сухой мох — она скомкала его в трут. Затем достала из-за пазухи согретые теплом её тела кремень и кресало и принялась следовать руководству мужа.

Сработало с третьего раза. Трут задымился, затлел. Бережно дуя на него, Мирослава поднесла его к сухим веткам. Вскоре под прикрытием еловых лап весело заплясал робкий огонёк.

Прислонившись спиной к стволу, Зима смотрел, как его жена ловко управляется с костром. Как подкладывает ветки, раздувает пламя, — и не мог поверить, что это не сон.

— Разувайся, — скомандовала она, когда огонь разгорелся чуть жарче.

— Чего? — опешил мужчина.

— Сапог разорванный сними. Ногу греть надо, — пояснила Мирослава, не обращая внимания на его удивление. Лицо девушки раскраснелось от труда, глаза горели ярче пламени. — Поторопись.

Зима попытался согнуть ногу в колене и тут же застонал. Нога онемела от холода и не слушалась. Придвинувшись к нему, Мирослава сама стянула то, что осталось от сапога. Затем расстегнула свой кафтан, ледяную мужскую стопу прижала к своему животу и, сцепив зубы, принялась растирать окоченевшую, синюю голень маленькими ладонями.

Несмотря на покрасневшие от холода пальцы, девушка тёрла так старательно, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, так оно и было.

— Как ты здесь? — спросил Зима, глядя, как огонь освещает её красивое сосредоточенное лицо. — Где Крох?

— Оставила его у бабки Зарьяны и пошла тебя искать.

— А если б сгинула?.. Зачем?

— Неспокойно мне было, — продолжая растирать его ногу, призналась Мирослава. — Чувствовала, что ты в беде. Как видишь, не ошиблась.

Девушка подняла голову и встретилась с пристальным взглядом мужа. Несмотря на слабую усмешку в уголках его губ, по спине пробежал озноб. В мужчине чувствовалось что-то глубокое и тёмное, как небо над их головой, из-за чего ее сердце вдруг забилось чаще.

Глава 43. Не думай плохого

Чувствуя, как щёки заливает румянцем — и не только от жара костра, — Мирослава, стараясь скрыть смущение, опустила голову. Закончив растирать ногу мужа, она укутала её остатками портянки.

— Думаю, лучше подождать до рассвета, когда ты окончательно отогреешься. Но надо найти что-то посущественнее для ноги, чтобы снова не замёрзла, — сказала девушка, скептически глядя на творение своих рук. — Во что вы, охотники, обычно кутаетесь в такую погоду, если остаётесь на ночёвку?

Зима вздрогнул и тут же перевел взгляд на свой пояс.

— Вот же дурак, всю голову застудил. — Он кивнул на привязанный к поясу холщовый мешок. — Охотники кутаются в шкуры, чего ж ещё. Но нам на службе полсти выдавали. Они медвединой подбиты, оттого и теплее. С собой всегда ношу, уже и запамятовал. Токмо… размер невелик. Придётся нам с тобой потесниться.

Потянувшись, Мирослава вытащила из его мешка подбитое медвежьим мехом полотнище из бязи. Вещь для этого времени дорогая, среди простого люда, бывало, передавалась по наследству. Но в княжеской дружине воинов не обижали — предоставляли всё самое лучшее. И не в пользование, а навечно.

Расстелив полотно у костра, поближе к теплу, девушка помогла мужу устроиться. Сама села рядом. К его замёрзшей ноге после долгих растираний наконец вернулась чувствительность, и её болезненно покалывало. Морщась от боли, мужчина взялся за концы полотнища и обмотал его вокруг себя и жены.

Сидя в тёплом коконе, они оба вдруг замерли, внезапно осознав, что прижаты друг к другу вплотную. Мирослава выпрямилась как по струнке, не решаясь сильно опираться на мужа, и теребила край своего кафтана. В отсветах костра было видно, как краска заливает её щёки и как дрожат ресницы.

Глядя на неё сверху вниз, Зима вдруг почувствовал, как внутри разгорается пламя — впервые за столько лет, что и не упомнить. Кашлянув в кулак, он отвёл взгляд в сторону и уставился в темноту за костром.

— Ты это... — пробормотал он хриплым голосом. — Приляг. Всё сидеть — потом спину не разогнёшь.

Мирослава несмело прижалась к мужу всем телом и опустила голову на его плечо. Даже сквозь плотный слой одежды она чувствовала исходящий от него жар, то, как сильно напряглись его мышцы и как быстро забилось сердце. Стоило осознать, что ему тоже неловко и... волнительно, ей тут же стало чуточку легче.

Некоторое время они молчали, слушая, как воет метель за стеной из еловых лап и потрескивает костёр. Снег изредка срывался с верхних веток и с шипением падал в огонь.

— Ты не бойся, — вдруг прошептал ей в макушку Зима. — Я в себе сейчас, тебя не трону. Не думай плохого.

— Я, по-твоему, трусиха? — с капризными нотками в голосе возмутилась Мирослава, прижимаясь к мужу ещё теснее.

Сказала и сама удивилась: ведь правда не боится. Даже сейчас, в лесу, в метель, ночью, рядом с этим сильным и опасным в своей ярости мужчиной, ей было совсем не страшно.

Зима обнял её обеими руками, укрыл полой своего тулупа поверх её кафтана. Девушка уткнулась носом в его грудь. Знакомый запах морозной мяты, дыма и хвои заполнил ноздри. Несмотря на бушующий вокруг холод, внутри разливалось жаркое томление.

— Зима, — подняв голову, Мирослава на мгновение утонула в его жёлтых глазах.

Лежавшая на её спине мужская рука заметно дрогнула. Вместо того чтобы продолжить, Мирослава потянулась и коснулась губами его небритой, колючей щеки. Прикосновение было