что в целом говорило о нём как о человеке достойном. К тому же информацией про отвар он поделился абсолютно безвозмездно, а ведь мог бы и не сказать. Но нет, он обозначил общего врага и обозначил, что русские с учётом вскрывшихся обстоятельств не требуют крови. Скорее они будут хотеть чего-то другого. Но чего? Земель? Вероятно. Экономических поблажек, уступок в торговле? Весьма. А возможно, и некого политического союза с целью мести тем, кто заварил всё это. Последний вариант был наиболее предпочтительным и меньше всего вызывал каких-либо отторжений. Но для этого нужно было найти Франца-Фердинанда живым. Но даже если у русского князя ничего не выйдет со спасением эрцгерцога и его братьев с сёстрами, Миклошу дали собственные козыри в руки.

Мысли канцлера постепенно перешли на действия его супруги. И всё-таки что же затеяла Виктория? С одной стороны, её действия вполне разумны: созвать знамёна Эстерхази и вызволить супруга, тем более с учётом его положения в Австро-Венгрии. Но тому же Миклошу было понятно, что его супруга — та ещё змея. Ворона или ворон, неважно. Змея по своей сути, выросшая в императорской семье. И как её кузина Мария Теодора яростно защищала последние шесть лет трон для собственного сына, так и Виктория готова была выгрызть у своей родни трон для их общих наследников. Если бы при этом Миклоша пустили в расход, это бы её не сильно разочаровало, как минимум потому, что они с ней успели прижить шестерых детей. Так что если уж подходить к вопросу разумно, то пример удержания власти в лице Марии Теодоры у Виктории был. И имея за спиной знамёна Эстерхази с обширными финансами и его должностью канцлера, она вполне могла сбросить его со счетов по принципу: «Выживет — хорошо, власть будет крепче. Не выживет — как-нибудь справлюсь». Но так или иначе, сейчас действия супруги были на руку.

Во-первых, к моменту, когда они с дочерью на химерах возвращались в столицу, он с воздуха видел, как в город въезжают, входят, влетают группами по три-четыре человека люди его знаменосцев. Сложно было их отметить в общем потоке, но намётанный глаз Миклоша невольно замечал и определял своих людей в толпе. Во-вторых, часть подписей, скорее всего, Виктория получила, если не все. Если у супруги всё получилось, то к моменту его приезда на руках у Эстерхази должно было иметься решение парламента о его признании новым императором и о смене династии на троне.

Над поместьем был поднят защитный магический купол, который они с Терезой с лёгкостью преодолели: система распознавания «свой — чужой» опознала перстень главы рода, и сработал соответствующий оповестительный сигнал. Миклош ещё не успел с Терезой приземлиться во дворе особняка, как туда высыпали не только домочадцы, но и кое-кто из успевших добраться к месту знаменосцев. И практически последней на ступенях, ведущих ко входу в дом, оказалась его супруга Виктория.

Она была одета в дорожный, вернее, в военный доспех, будто готовилась к грядущему штурму Хофбурга. Возможно, его предположения были недалеки от истины. Но, увидев супруга вместе с дочерью, она растолкала всех и ринулась к ним.

— Живой! — не стесняясь чувств, а возможно, именно играя на публику, Виктория впилась в губы супруга и отстранилась, оглядывая его.

— Кто из знаменосцев уже на месте? — перешёл он к делу.

— Семь из тринадцати, — перечислила супруга фамилии вассалов мужа.

— Отлично. Собирай всех в моём кабинете. И да, Терезу покажи лекарю. У девочки случился первый оборот.

Только тогда Тереза отвернулась к матери, оторвавшись от поглаживания крылогрива, который донёс её до особняка. Она тихо нашёптывала созданию благодарности когда отпускала химер Угаровых на свободу. И в тот момент, когда Тереза обернулась к матери, кажется, даже видавшая виды Виктория Эстерхази дрогнула: зрачки её расширились, а рот неаристократично приоткрылся. Да, дочь перестала быть уродиной, не став красавицей, но имеющийся результат уже был значительно лучше того, с чем им предстояло иметь дело на брачном рынке.

— Но как, детка? — выдохнула мать.

Тереза пожала плечами и, протянув руку, посмотрела на неё. Рука тут же мельком обратилась в кошачью лапу с когтями, а после вновь стала обычной человеческой. Оборот пока ещё проступал в малых формах и не всегда подчинялся ей. Но он был.

— Ты обо всём расскажешь мне чуть позже, хорошо, малышка? — сказала Виктория.

Тереза кивнула, и мать подхватила её под руку, повела в особняк. Входили они практически последними, ведь знаменосцы уже потянулись за своим сюзереном. Миклош Эстерхази вернулся, а это значит, что было кому вести их в бой.

* * *

Когда старинные часы пробили шесть ударов с звонким гулом — бам, бам, бам, — русская делегация вновь вошла в зал переговоров. На сей раз Воронов отметил, что троица старейшин выглядела менее воодушевлённо, чем в прошлый раз. Однако же и сам министр за пять минут до совещания успел сделать несколько звонков, совершенно не стесняясь прослушки. А именно — обратился к Брусилову и приказал быть наготове к выступлению на Австро-Венгрию. Был немалый шанс, что соседям придётся преподнести силовой урок. Звучал, правда, разговор между Вороновым и Брусиловым несколько простонародно, по-солдатски грубо и прямолинейно. Обоснованием для выдвижения к границам австро-венгров послужила следующая фраза: «Да, *ядство дипломатическое они устроили: позиция — я не я и жопа не моя. Ну а раз так, то было ваше — стало наше».

Воронов был абсолютно уверен, что Орциусам как раз успели донести смысл его последних звонков, и оптимизм старейшин несколько поубавился. Одно дело, когда им угрожают, и совсем иное — когда были отданы соответствующие распоряжения. Поэтому на следующий раунд переговоров Алексей Фёдорович расселся напротив троицы «голодных шакалов». Хотя нет, кто там у птиц был падальщиком? Грифы, кажется?

— Итак, господа, я не вижу среди вас изменения состава. Среди присутствующих нет лица, легитимно уполномоченного обсуждать и подписывать соответствующие документы. А потому я не вижу смысла в продолжении данной встречи.

— Ну почему же, — один из старейшин развернул бумагу и предоставил её Воронову. — Наш парламент уполномочил Совет старейшин вести соответствующие переговоры. Но наша позиция…

— Парламент это хорошо, — перебил говорившего Воронов. — Но, кажется, вы запамятовали,