Его взгляд скользнул по ней, зацепился, будто искал слабое место, за которое можно зацепиться — и не нашёл.

— Если бы всё было так просто, — хрипло сказал он. — Но с тобой ничего не просто.

— Тогда чего ты хочешь?

Он медленно наклонился ближе, но не прикоснулся — только прошептал у уха:

— Выбить Винсента из твоей головы и выяснить, кто ты такая на самом деле. Хоть сгорю к чёртям в этом пламени.

Он выпрямился, взглянул на неё последний раз и ушёл в тень деревьев, оставив её стоять посреди тропинки, с сердцем, которое колотилось быстрее обычного. Что это было?

Лена зашла в свою комнату и плотно закрыла дверь, будто хотела отгородиться не только от внешнего мира, но и от собственных, запутавшихся мыслей. Сняв с плеча сумку, она молча достала халат, полотенце, мыльницу и прочие принадлежности для душа, аккуратно сложенные на нижней полке шкафа. Вечерний душ стал её ритуалом, единственным временем, когда можно было остаться наедине с собой, умыть не только тело, но и уставший от эмоций разум.

Душевая была свободна. Плитка под босыми ногами казалась ледяной, но поток тёплой воды быстро вернул Лене ощущение живого тепла. Она покрутила вентиль, привычно повоевав с капризной системой — горячая, холодная, обжигающе горячая — и, наконец, добилась нужной температуры. Вода потекла мягкой, густой струёй, унося с собой остатки дня.

Пока капли стекали по коже, Лена вновь перебирала в голове всё, что произошло за последнее время. Академия, о которой она мечтала — оказалась совсем не такой, как в её представлениях. Магия здесь не была чудом. Она была результатом упорной работы, больших усилий и упрямством. Порой — болью.

Домовые, как ни странно, стали для неё самым стабильным и добрым в этом новом мире. Они не задавали вопросов, не вторгались в личное пространство, просто заботились. Их тихое присутствие стало якорем — утренние булочки, заправленное одеяло, оставленные у двери тёплые носки, когда вечер был особенно холодным.

Лена знала: ей повезло. Домовые редко кого терпят, а уж проявлять заботу — почти немыслимо, но, похоже, тот, что приглядывал за её комнатой, сделал исключение. Возможно, из-за той самой первой встречи, когда она не закричала, не попыталась потрогать, не стала смеяться в лицо — просто поблагодарила и предложила договор.

И, видимо, этого оказалось достаточно. Её домовой был ворчливый, обидчивый и язвительный, но с тех пор не раз напоминал: он рядом. Иногда через чашку молока или через фырканье из шкафа. Иногда через подложенную под спину тёплую грелку, если день выдался особенно тяжёлым.

Он больше не показывался — может, потому что считал, что ей и так всё ясно, а может, потому что знал: он для неё — не чудо, а часть дома, а в доме, если ты в нём по-настоящему — никого не нужно видеть, чтобы знать: ты не один.

Учёба втягивала с головой. Потоки, законы равновесия, реактивные импульсы — всё звучало как другой язык, но она упрямо училась его понимать. Хотела доказать — себе, прежде всего — что она может и что её место здесь — заслуженное.

Селеста часто болтала во время перерывов, Кай — успевал и шутить, и объяснять сложные темы проще преподавателя. Даже Жереми, вечно ворчащий на несправедливость распределения по факультетам, стал каким-то своим. Это было странно и ново — иметь рядом тех, кто тебя поддерживает. Кто зовёт на ужин, помогает с зачётом, прикрывает перед преподавателем, если опоздала.

Они были разными, но рядом с ними Лена начинала забывать, что чувствовала себя чужой и это пугало не меньше, чем радовало.

Она вспоминала мать Тейлы — тёплую, заботливую, с мягким голосом. И Ларса — её брата, упрямого, громкого, но доброго. Они приняли её без лишних вопросов. Даже полюбили, кажется и она тоже привязалась. Не сразу, но по-настоящему.

Но всё равно — не родная кровь.

Как бы грубо это ни звучало, внутри оставалась тонкая грань. Все же, она живёт чьей-то чужой жизнью. Примерила на себя чужое имя, чужую семью, и боится, что однажды это зеркало треснет. Не потому что они плохие — наоборот, они были лучше, чем можно было ожидать, но, может, именно поэтому ей и было трудно назвать это своей семьёй безоговорочно и навсегда.

А вот Винсент и Барс... Она старалась не думать о них. Это было как электричество — то заряжало, то обжигало, но сейчас — не о ни, а о себе.

Она вздохнула, вытерла влагу с шеи и посмотрела в зеркало. В отражении — та же Лена и всё же совсем другая.

Вернувшись в комнату, она не сразу заметила, что на подоконнике лежит бумажный свёрток. Распаковав его, Лена увидела маленькую подвеску в виде пера. Лёгкую, воздушную и записку: «Воздух свободен, но ты учишься управлять им. У тебя получается». Ни подписи, ни намёка, но она знала, от кого это.

Уже в халате, с полотенцем на голове, она решила немного пройтись, подышать. Академия ночью дышала иначе и под этими сводами, как бы странно это ни звучало, Лена чувствовала себя чуть более собой.

Именно тогда она и столкнулась с Барсом снова.

Он сидел на парапете возле внутреннего сада, в который вели застеклённые арки — книга в руках, тусклый свет фонаря над ним. Непривычно спокойный. Рыжие волосы растрёпаны, рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше обычного. Не в своём обычном бронебойном состоянии.

— Не думала, что ты умеешь сидеть спокойно, — сказала Лена, остановившись.

Барс вздрогнул чуть заметно, как будто вернулся издалека, и бросил на неё взгляд.

— А ты всегда так бесшумно подкрадываешься?

— Я вообще-то просто иду, — ответила она. — Это ты тут в тени затаился.

Барс усмехнулся криво, отвёл взгляд:

— Не затаился. Просто думал. Такое тоже случается.

Она хмыкнула, не ожидая ответа.

— Что читаешь? Он поднял книгу так, чтобы она увидела обложку. «Мифы и поверье Южных кланов». Лена удивлённо моргнула. — Не думала, что ты ну, любишь читать.

— А ты думала, я тупой вояка? — не обиделся, скорее даже усмехнулся. — Это про мою семью. Надо понимать, откуда ты.

Он отложил книгу и встал, шагнул ближе, но не слишком. Его взгляд был серьёзен, и голос мягче, чем обычно:

— Я с тобой часто груб и знаю это, но это не потому, что ты… что-то не так с тобой. Просто я не привык к тебе. Наверное…

Лена не знала, что сказать. Она не знала, что именно — облегчение, тревога или надежда, но она не перебила.