пойдешь! — Иван Павлович рассмеялся. — Подлечишься и пойдешь. Не переживай, зря тут тебя держать не станем. Верно, Николай Иванович?

— Конечно, не станем, — пряча улыбку, тут же подтвердил Березин. — А то лежишь тут, целую палату занимаешь. Эко какой гусь!

Парнишка шутку не оценил и вновь посмотрел в потолок. Внимательно так посмотрел, словно бы вместо отвалившейся побелки и трещин видел там какие-то чудесные картины!

— А что ты там видишь, Матвей? — негромко поинтересовался Иван Павлович.

— Ангелов вижу, — парнишка неожиданно улыбнулся. — Вот, посередине — архангел Гавриил… Дальше, у окна — апостолы — Андрей, Петр, Иоанн… А вот, у дверей — Святой Николай Угодник, епископ Мир-Ликийский…

Епископ Мир-Ликийский, надо же! Доктор потер переносицу — как ловко этот парень разбирался во всех этих святых… Что наводило на вполне определенные мысли. А что, если парень…

— Я вот недавно икону чудотворную видел, — Иван Павлович поправил накинутый на плечи халат. — Так тоже — Николай Угодник! Чудная такая икона… Симон Ушаков написал.

— Симон Ушаков? — серо-голубые глаза паренька восторженно блеснули. — Мне сестрица читала про него!

— А ты сам же что, в школу не ходишь? — удивленно спросило Березин.

— Нет, до школы у нас далеко. Но, читать я уже умею… маленько… И знаю много молитв!

Молитв он много знает… Но, читать умеет «маленько».

Доктор покусал губу:

— Ну, что же, Матвей! Сейчас мы тебя быстренько осмотрим… Ну, а завтра-послезавтра — домой!

— Правда, отпустите? — обрадовался мальчишка.

— Опустим, пустим… Так! Давай-ка, сорочку снимай… Господи! Боже ты мой! Упал, говоришь? Ну, ну, не дергайся… Для начала послушаем… — Иван Павлович взял у Березина стетоскоп. — Ага… ага…

Парнишка все же дернулся и застонал от боли…

— Ну-ну, Матвей! Все уже… все…

Все тело мальчика покрывали ссадины и кровоподтеки, цвет которых варьировался от красно-багрового и синего, до фиолетового, зеленоватого и желтого. По одному этому уже можно было сделать заключение — травмы нанесены не одномоментно, а растянуто во времени.

Значит, никакая не лестница… Парнишку целенаправленно били. Жестоко, но, с некоторой оглядкой, чтоб не убить и не покалечить, а лишь унизить и причинить боль.

— Та-ак… А это вот на шее что у нас? Матве-ей! Недергайся. Все хорошо, дружок… Спокойно…

Странные раны… Круглые, белесоватого и грязно-бурого цвета, диаметром от нескольких миллиметров до сантиметра. Углубление с ожогом ткани… похоже, что третей степени, с валикообразным утолщением по краям. Окружающая кожа похожа на пчелиные соты…

— Так… пощупаем…

— Ай!

— Тихо-тихо… Наощупь — более плотно, чем окружающие ткани… ага… Что скажете, Николай Иванович?

— Ожог?

— Хм… Может быть, но… Обратите внимание — совсем нет пузырей с отслоением эпидермиса, как при истинных термических ожогах… — Иван Павлович задумчиво потер переносицу. — Думаю — это электрический ток!

— Что-что?

— Да, да — ток! Вот эти вот образования явно обусловлены «взрыванием» тканевой жидкости! Она просто превратилась в пар в момент прохождения тока!

— Ну, Иван Палыч… — Березин растерянно развел руками. — В городе, конечно, есть пара тепловых электростанций… Чай, не Африка! Но, сами видите, электричество подается карйне нерегулярно. Да и то пока толок в учреждения

Все это Иван Павлович хорошо знал, знал и то, что уде разрабатывался план ГОЭРЛО, но его еще нужно было ввести в действие. Построить могучие ГЭС, электрифицировать все страну, так, чтоб электричество стало привычным бытовым удобством. Что же касаемо Волги, то до появления гидроэлектростанций здесь еще оставалось как минимум лет десять — пятнадцать…

И все же, мальчишку пытали током! Или… все же случайно? Но, черт побери, где?

— Матвей… Ты с электропроводкой не имел дела?

— Я… я не помню… не знаю… Я домой хочу! Отпустите меня, опустите! Вы же обещали, вы…

Парнишка забился в истерике.

— Успокоительное! — выкрикнул Иван Павлович… — Скорее!

Внезапно отворилась дверь, и в палату вошел… местный милицейский начальник Степан Ильич Копылов!

Его коренастая, в кожанке и сапогах, фигура возникла на пороге внезапно, как в кино! Грубоватое скуластое лицо выражало крайнюю степень озабоченности, маленькие, цепкие, как у хищника, глазки настороженно смотрели на врачей.

— Что это тут у вас происходит, а? — Копылов с усмешкой положил руку на кобуру.

— Да вот… лечим… — растерянно развел руками Березин.

— Вижу я, как вы лечите! — хмыкнув, нежданный визитер вытащил из кармана блокнот и повернулся к Матвею. — Не бойся, парень! Меня Ермил Тимофеевич просил зайти.

— Ермил Тимофеевич… — кажется, мальчишка еще больше испугался…

Впрочем, ту же пришел в себя:

— Ермил Тимофеевич! Вот славно! Значит, домой… А они меня тут допрашивали!

— Допрашивали? — Копылов повернулся к врачам. — Да кто вам дал право?

— Позвольте, любезнейший! — ледяным тоном произнес Иван Павлович. — Установить анамнез, это наша прямая обязанность! И я попросил бы не мешать! Ребенок не покинет больницу, пока ему не будет оказана всеобъемлющая помощь! Или вы возражаете?

Копылов побагровел. Мелкие глазки его сверкнули, рука на кобуре дернулась…

— Помощь? Оказывайте! — справившись с собой, прошипел милицейский начальник. — Но в палате будет выставлен пост! Ваше дело — лечить. А вести допрос — наше! Вот мы и допросим.

Хмыкнув, Копылов выглянув дверь:

— Свиряков! Принимай пост под охрану.

— Есть, товарищ командир!

* * *

И что тут было сказать? И впрямь — допросы — дело милицейское.

— Перестраховывается Копылов, — одеваясь, хмуро бросил Березин. — Все опасается — кабы чего не вышло. Иван Палыч! Поехали ко мне обедать, а? А то ведь не успокоюсь.

— Обедать… — доктор покачал головой. — Да как-то, честно говоря, неудобно вас столь часто стеснять.

— Вы еще скажите- объедать! — рассмеялся Николай Иванович. — А нас сегодня щи. Правда, постные, но такие духовитые, что пальчики оближешь!

— Хорошо, поехали, — Иван Павлович, наконец, решился. — Но, уговор. По пути в кондитерскую заедем. А то с пустыми-то руками как-то… Есть ведь у вас кондитерская?

— Да е-есть!

Поймав извозчика, коллеги уселись в коляску.

— На Большую Петровскую, — бросил Березин. — Не знаешь ли, любезный, кондитерская Лехмина сейчас открыта?

— Дак она почитай кажный день открыта, — обернувшись, извозчик улыбнулся в бороду. — Лехмин-то — сектант! Духобор или этот… иван-нигилист какой-то…

— Нигилист? — ахнул Николай Иванович. — А-а! Евангелист, наверное?

—