на него. Покачала головой. Отвела палец как можно дальше и посмотрела еще. Как будто не могла поверить в то, что́ с ней ночью произошло. Лицо у нее было отекшим, а волосы торчали повсюду. Палец свой она полила холодной водой.

– Господи. Ох господи, – сказала она и немного поплакала над раковиной. Но она совершила серьезный подкат к Пэтти, объявила о своей любви, и никакого сочувствия у меня к ней не было.

Я пил скотч с молоком и ледяной стружкой. Шила опиралась на сушилку для посуды. Рассматривала меня своими глазами-щелочками. Я отпил немного. Ничего не сказал. Она снова принялась рассказывать мне, до чего ей скверно. Сказала, что ей нужно к врачу. Сказала, что пойдет разбудит Пэтти. Сказала, что все бросает, уезжает из штата, отправляется в Портленд. Что ей нужно сперва попрощаться с Пэтти. Она не умолкала. Она хотела, чтоб Пэтти отвезла ее в больницу лечить ей палец и глаза.

– Я тебя отвезу, – сказал я. Мне этого не хотелось, но я б отвез.

– Я хочу, чтоб меня отвезла Пэтти, – сказала Шила.

Она держала запястье больной руки здоровой рукой, мизинец громадный, с карманный фонарик.

– А кроме того, нам нужно поговорить. Мне нужно ей сказать, что я уезжаю в Портленд. Мне нужно попрощаться.

Я сказал:

– Наверное, мне придется сказать ей это за тебя. Она спит.

Шила сделалась сварливой.

– Мы подруги, – сказала она. – Мне нужно с ней поговорить. Я сама должна ей сказать.

Я покачал головой.

– Она спит. Я же сказал только что.

– Мы подруги и любим друг дружку, – сказала Шила. – Мне нужно с ней попрощаться.

Шила двинулась прочь из кухни.

Я начал вставать. Я сказал:

– Я же сказал, что отвезу тебя.

– Ты пьян! Ты даже в постель еще не ложился. – Она вновь посмотрела на свой палец и сказала: – Черт бы драл, почему этому нужно было случиться?

– Не настолько уж пьян, чтоб не отвезти тебя в больницу, – сказал я.

– Я с тобой не поеду! – завопила Шила.

– Как угодно. Но Пэтти ты будить не станешь. Сука лесбийская.

– Сволочь, – сказала она.

Вот что она сказала, а потом вышла из кухни и наружу через переднюю дверь, не зайдя в ванную и даже не умывшись. Я встал и выглянул в окно. Она уходила по дороге к Эвклиду. Никто еще не встал. Слишком рано.

Я допил и подумал, не смешать ли еще.

Смешал.

После этого Шилу никто больше не видел. Никто из нас, связанных с витаминами, во всяком случае. Она ушла на авеню Эвклида и прочь из наших жизней.

Позже Пэтти спросила:

– Что стало с Шилой? – и я сказал:

– Уехала в Портленд.

Я запал на Донну, другого члена основной группы. В ту ночь вечеринки мы с ней потанцевали под какие-то пластинки Эллингтона[21]. Я ее обнимал вполне крепко, нюхал ей волосы, руку держал низко у нее на спине, пока вел ее по ковру. Здорово было с ней танцевать. Я был на вечеринке единственным парнем, а девушек семь, шесть из них танцевали друг с дружкой. Здорово было просто оглядывать гостиную.

Я был на кухне, когда Донна вошла с пустым стаканом. Ненадолго мы остались одни. Я ее немножко приобнял. Она обняла меня в ответ. Мы стояли там и обнимались.

Потом она сказала:

– Не надо. Не сейчас.

Услышав это «Не сейчас», я ее отпустил. Прикинул, что денежки уже в копилке.

Я сидел за столом и думал об этом объятии, когда со своим пальцем пришла Шила.

Я еще немного подумал о Донне. Допил. Снял с рычага телефонную трубку и направился в спальню. Разделся и подлег к Пэтти. Немного полежал, сбавляя обороты. Потом начал внедряться. Но она не проснулась. После я закрыл глаза.

Снова я их открыл уже после обеда. В постели я был один. В окно дуло дождем. На подушке Пэтти лежал сахарный пончик, а на тумбочке стоял стакан со старой водой. Я все еще был пьян и ничего не мог вычислить. Знал, что сейчас воскресенье, до Рождества недолго. Я съел пончик и выпил воду. Снова уснул, пока не услышал, как Пэтти запустила пылесос. Она вошла в спальню и спросила про Шилу. Тогда-то я и сказал ей, что та уехала в Портленд.

Где-то через неделю после Нового года мы с Пэтти выпивали. Она только вернулась домой с работы. Было не так уж поздно, зато темно и дождливо. Я собирался на работу через пару часов. Но сначала мы угощались скотчем и разговаривали. Пэтти устала. Была как в воду опущенная и налила себе уже третью. Витамины никто не покупал. У нее остались только Донна и Пэм, новенькая девушка, которая была клептоманкой. Мы беседовали о скверной погоде и о том, сколько штрафных квитанций за парковку может сойти с рук. Потом стали обсуждать, не лучше ли нам будет, если переедем в Аризону или куда-нибудь вроде.

Я смешал нам еще. Выглянул в окно. Аризона была неплохим замыслом.

Пэтти сказала:

– Витамины. – Взяла стакан и крутнула в нем лед. – Твою ж налево! – сказала она. – В смысле, когда я была девчонкой, это последнее занятие, в каком я себя видела. Господи, никогда не думала, что вырасту, чтобы торговать витаминами. Витаминами от двери до двери. С этим ничего не сравнится. Вот от чего мозги по-настоящему взрываются.

– Я тоже так никогда не думал, милая, – сказал я.

– Вот именно, – сказала она. – Ты в этим в самую мякотку попал.

– Милая.

– Не милуй меня, – сказала она. – Трудно, брат. Эта жизнь нелегка, как ее ни разделывай.

Казалось, она немного что-то обдумала. Покачала головой. Затем допила. Сказала:

– Мне витамины даже снятся, когда я сплю. Никакого мне облегчения нет. Нет никакого облегчения! Ты хотя бы можешь уйти с работы и оставить ее позади. Могу поспорить, у тебя о ней ни одного сна не было. Спорить могу, тебе не снится, как вощишь полы или чем еще ты там занимаешься. После того как уходишь из того чертова места, ты не приходишь домой, и тебе оно не снится, правда? – заорала она.

– Я не могу запоминать, что мне снится, – сказал я. – Может, вообще ничего. Я ничего не помню, когда просыпаюсь. – Я пожал плечами. Я не отслеживал то, что происходит у меня в голове, когда я сплю. Мне было все равно.

– Снится! – сказала Пэтти. – Даже если ты не помнишь. Всем снится. Если б тебе не снилось, ты б сошел с ума. Я об этом читала.